Нахмурившись, она опускает взгляд, и я ослабляю хватку ровно настолько, чтобы она смогла увидеть сокровище, зажатое между нашими ладонями. Когда она все понимает, ее глаза расширяются.
– О-о-о, – тянет она, и этот звук дрожит, рассыпаясь на осколки. Как будто что-то внутри нее только что треснуло. – Т-Тарик?
Я киваю, пряча сферу в карман: мне бы не хотелось, чтобы кто-то ее заметил.
Левви набирает воздуха, но, не в силах выдавить из себя ни слова, прерывисто выдыхает и смотрит на свои руки у себя на животе. Жест, который делает что-то странное с моим сердцем. Заставляет меня чувствовать, что оно вот-вот разорвется – и не в самом приятном смысле.
Нужно убираться отсюда.
– Береги себя, – шепчу я, собираясь вновь отвернуться, когда она тянет меня за запястье. Глядя на меня глазами, остекленевшими от сдерживаемых эмоций, она протягивает мне сложенный пергамент. – Что это?
– Мои… ну, мои контакты. На случай, если ты снова захочешь выступить вместе, – тихо говорит она, растягивая губы в скорее грустной, чем счастливой улыбке. Будто знает, что я не свяжусь с ней.
Что мы больше никогда не увидимся.
Я все равно беру пергамент, склоняю голову в знак благодарности и замечаю, как Тарик выходит из туалета и ловит мой взгляд.
Попался.
Я поворачиваю к лестнице и спешу прочь из «Голодной лощины».
В другой жизни я могла бы подружиться с Левви. Но…
Так много «но».
Я вспоминаю кое-кого другого, кого знала раньше. Кого-то с милой улыбкой и теплым взглядом. Женщину, которая теперь превратилась в смутное воспоминание, больше не отдающееся болью в ребрах и сердце. Не после того, как я привязала все эти тяжелые, причиняющие боль эмоции к камню, который теперь покоится на дне моего ледяного внутреннего озера.
Дружба – это то, чего я упорно стараюсь избегать. И в большинстве случаев мне это удается. Чем сильнее заботишься, тем более хрупким все кажется.
Легче просто…
Этого не делать.
Глава 3
Валит снег. Крупные хлопья оседают на моих украшенных перьями ресницах – и на тротуаре. Снег похрустывает под сапогами, когда я иду по унылому Рву, почти полностью лишенному жизни в этот поздний час.
По обе стороны от меня возвышаются две огромные каменные стены, тянущиеся параллельно с востока на запад, насколько хватает глаз. Они похожи на два высоких книжных шкафа, а проход между ними достаточно широк, чтобы по нему бок о бок проехало множество телег.
Стена поясом обхватывает пухлое брюхо нашего мира. Внутри она разделена на густонаселенные участки, как, например, здесь, в Горе, и достаточно глубока, чтобы жители чувствовали себя в безопасности внутри длинной траншеи – вдали от непосредственной угрозы хищников.
Это ложь.
Здесь, в защищенном Рве, их не меньше – а может, и больше. Просто они хорошо маскируются.
Из роя, проносящегося над головой, вылетает серебристый мотылек и порхает так близко, что его пушистые крылья осыпают меня светящейся пыльцой.
Я улыбаюсь.
Мне нравится это время сна, когда кажется, что есть только я, мотыльки и облака, цветом напоминающие леденцы. Но это не так.
Потому что за мной по пятам идет монстр.
Несмотря на то что шаги Тарика идеально совпадают с моими и ступает он достаточно мягко, чтобы спрятать их за шепотом падающего снега, я ощущаю его присутствие, как надвигающуюся тень, которая вот-вот поглотит меня.
Я должна бояться. Нервничать. Может, немного грустить от того, что мне предстоит сделать.
Выживание – забавная штука. Для кого-то оно похоже на шепот, для кого-то – на крик. Для меня оно – обожженный скелет выкованной в огне ярости, который удерживает на ногах. Заставляет двигаться вперед.
В моем сердце осталось совсем немного места для нежности и доброты. Оно наполнено жесткостью и враждебностью, не допускающими таких вещей, как забота о подобных Тарику Релакену. Даже если бы он был кучей дерьма на тротуаре, я бы все равно не преминула растоптать его.
Возможно, это делает чудовищем и меня тоже.
Я не обдумываю эту мысль и отбрасываю ее, пока зигзагами поднимаюсь по лестнице с внутренней стороны южной половины стены, преодолевая уровни, проходя мимо дверей, закрытых на время сна. Я продолжаю идти, пока стена не становится просто стеной. Пока не перестают встречаться чьи-то дома.
Фейри не нравится жить так близко к небу, воздух так высоко кажется… чужим. Взятым взаймы. Как будто он не принадлежит нам.
Как будто он принадлежит драконам.
Дрожь пробегает по спине, и я сворачиваю на юг по длинному ветровому тоннелю[6 - Специальные отверстия в стене, чтобы избежать ее разрушения ветром.], из которого открывается вид на облака столь низкие, что кажется, можно протянуть руку и зачерпнуть горсть из их тяжелого подбрюшья.
В нескольких шагах от смертельного падения я засовываю руку в карман и снимаю железное кольцо, открывая себя буйству песен, которое грозит перемолоть мозг в кашу.
Гребаный… хаос.
Сухожилия на шее натягиваются, вены на висках пульсируют от слишком бурного потока крови и песен.
Я настраиваю разум на самую высокую частоту, словно затягиваю звуковую ловушку, а затем блокирую остальное, отделяя маниакальную мелодию Клод, вопящую на пределе ее мощных легких. Богиня воздуха создает воющий вихрь, который развевает мою вуаль, и я против воли ухмыляюсь.
Она хочет поиграть.
И я тоже.
Волосы у меня на затылке встают дыбом, когда шаги Тарика приближаются…
Приближаются…
Ну же, ты, мерзкий ублюдок. Сделай свой ход…
Его рука обхватывает меня за шею, и он прижимает меня лицом к стене, пригвождая к месту своим весом.
У меня мурашки бегут по коже от его тяжести. От парализующей мощи мужчины, решившего взять все, что захочет.
Я притворно всхлипываю. Небольшой приступ отчаяния.
– Ш-ш-ш-ш, – шепчет он мне на ухо, заставляя кровь стыть в венах. – Будь хорошей маленькой пустышкой.
Ярость взрывается у меня под ребрами, когда я думаю о том, со сколькими еще он так поступил. Скольких поглотила его ненасытная жадность, словно они были не более чем закуской.
Больше этого не произойдет.
Я поднимаю ногу, прикусываю металлическую пластинку, венчающую мой задний моляр, – и из моего каблука со щелчком вылетает железный штырь.
–Glei te ah no veirie, – едва слышно выдыхаю я слова песни, и они ноющей болью отдаются на языке, когда я отпускаю их, уговаривая Клод вытянуть почти каждый глоток воздуха из Тарика.
Она хихикает.
Тарик пытается втянуть воздух в сжимающиеся легкие, и я втыкаю опустошающий штырь в верхнюю часть его ботинка. Прикусив пластинку еще раз, вгоняю штырь так глубоко между тонкими костями и сухожилиями Тарика, что он не сможет избавиться от него, если не отрубит лодыжку.
Мера предосторожности.
Сомневаюсь, что Клод ослабит хватку на его легких, но будь я проклята, если позволю ему натравить на меня Игноса. Огненный бог любит пировать, и я лучше заживо сдеру с себя кожу, чем позволю ему коснуться меня.
Снова.
Рука Тарика падает, и он, прихрамывая, отступает назад, шаркая ботинками по снегу, а я поправляю платье и выпрямляюсь.
– Тарик, чтоб тебя, Релакен, – рычу я, извлекая из потайного кармана корсажа украшенный рунами клинок из драконьей чешуи, такой острый, что режет кости как масло.
Поворачиваюсь, наклоняю голову, смотрю прямо в округлившиеся, налитые кровью глаза – и от предвкушения покалывает кончики пальцев.
– Твой сон благословлен Творцами?
Он выпучивает глаза, затем замечает лезвие, которое я кручу в руке. Теряет равновесие и приваливается к дальней стене, разинув рот и хватаясь за горло.
Полагаю, это «нет».
Тарик сотрясается в конвульсиях, едва заметные вдохи со свистом проникают в дыхательные пути, почти не наполняя его сдавленные легкие. Но этого хватает, чтобы он не отключился, пока не услышит мою хорошо подготовленную речь.
Однажды я наблюдала, как кто-то забросил леску в замерзшее озеро и вытащил на поверхность длинную скользкую рыбу. Она извивалась на снегу, сверкая радужной чешуей, а ее пасть все открывалась и открывалась, пока она не замерла в леденящей душу неподвижности.
Эта игра всегда напоминает мне о том случае, только рыбу мне тогда было жалко.
К Тарику я не испытываю ничего, кроме яростного желания перерезать ему глотку, пока он не сломал еще несколько жизней. Но не сейчас.
Сначала он должен пострадать.
Я подаюсь вперед, скользя взглядом по его рукам и пытаясь выбрать. Сложно: они так похожи.
–Какой-нибудь другой клинок Феникса мог бы сделать твою смерть более легкой,– говорю я, остановившись на правой. Хватаюсь за нее и тяну к себе, рассекая лезвием его запястье так быстро, что он не успевает понять, что произошло, пока я не машу перед ним его отрубленной кистью.– Наверное, сделал бы это после твоей смерти.
К несчастью для Тарика, у меня есть особый запас ярости, который я приберегаю специально для таких, как он.
Он таращится на меня, пытаясь ухватиться за шею, будто его рука все еще на месте. Кровь хлещет из омерзительного обрубка, а рот распахнут так широко, что видны миндалины.
– Возможно, мне стоит объяснить, – продолжаю я, доставая из кармана вощеный мешок. Засовываю отрубленную руку внутрь и затягиваю шнурок. – Видишь ли, я бродила по Подземному городу и наткнулась на твой маленький бизнес.
«Маленький» – это мягко сказано. Его разросшееся заведение похоже на собственный город, в котором есть яма для сражений размером с амфитеатр, спальные комнаты для тех, кто не хочет пропустить ни одного боя, и камеры с детьми в клетках. С пустыми, которых он похитил в стене или купил у отчаявшихся родителей, которым не хватало средств, чтобы прокормить детей; уверенных, что покупают своим малышам шанс на жизнь.
Шанс проложить себе путь к превосходству.
Никто из них не выглядел истощенным, но есть другие способы уморить душу голодом.
– Я пыталась освободить твоих пленников, и некоторые из них, должна заметить, остро нуждались в целителе, который излечил бы их маленькие изувеченные тела. – Я машу перед ним мешком и пожимаю плечами. – Представь себе мое разочарование, когда я обнаружила, что мне нужен отпечаток твоей руки, чтобы открыть их камеры.
По паническому взгляду ясно, что Тарик недостаточно хорошо представляет себе ситуацию. Слишком поглощен мыслями о собственном спасении.
Я бросаю мешок на землю, на кучу снега, который надуло, – а Тарик тем временем возится, засовывает уцелевшую руку в карман и вытаскивает клинок. Я выхватываю лезвие из его жалкой хватки и прищелкиваю языком, прежде чем вонзить его клинок в его же в бедро.
– Не то чтобы тогда я знала, кто ты такой, – бормочу я, наблюдая, как он бьется в судорогах.
Наслаждаясь этим.
Его лицо становится краснее его одежд, вены на висках и шее вздуваются, когда я разрезаю его кроваво-красную тунику, обнажая грудь, а затем хватаю за другую руку, которая не перестает цепляться за меня. Поднимаю ее, прижимаю к стене и пришпиливаю лезвием, чтобы сосредоточиться на своей задаче.
Он снова дрожит, его штаны становятся мокрыми.
– Знаешь, что самое смешное? На следующий дей твоя связанная нашла способ войти с нами в контакт. Ты, конечно, знаешь, кто мы такие. F?ur du Ath.
«Восставшие из пепла».
Его лицо искажается.
Я приподнимаю юбку и достаю из-за голенища еще один клинок.
– Она очень красивая – твоя связанная. Поразительная. Я готова поставить все содержимое своего кошелька, что ты купил ее в надежде, что ее коричневая бусина гарантирует тебе сильное потомство.
Еще несколько придушенных рывков – и его вздымающаяся грудь краснеет от крови, вытекающей из обрубка руки. От меня не ускользает, что теперь Тарик весь окрашен в цвет, который так любит.
Цвет, которым гордится.
Я склоняю голову набок и изучаю свой алый холст, проводя кончиком клинка по его груди. Слегка надавливаю лезвием на кожу и начинаю вырезать свое послание на плоти.
–Она сказала, ты делаешь с ней ужасные вещи. И с другими, – говорю я, пока режу.
Режу.
