Она фыркнула, скрестив руки на груди. Её пальцы нервно теребили край кожаной сумки на поясе, а губы скривились в презрительной усмешке.
— Не болен, говоришь? Ага, конечно. Думаешь, я поверю? Ты два года валялся, как дохлая рыба, а теперь встал и вдруг в лес потащился, да ещё и зверя поймал? — Она кивнула на ловушку, и я заметил, как её взгляд задержался на конструкции.
Брови девчонки чуть дёрнулись, а пальцы на сумке замерли, будто она пыталась скрыть удивление. Она явно не ожидала, что я способен на такое. Её можно понять.
Но тут же её лицо снова стало надменным.
— Дедушка узнает, и тебе конец. Без разрешения короля ловить питомцев? Ха! Ты хоть понимаешь, что тебя из деревни вышвырнут, как шелудивого пса?
Чувствовалось, как её слова пытаются вгрызться в меня, но не поддавался. Её тон был как уксус, пролитый на открытую рану, но она не знает, что я не поведусь на детские провокации — не тот возраст. За жизнь уж повидал достаточно таких, как она — тех, кто думает, что власть и связи делают их непобедимыми. Я стоял ровно, плечи расправлены, дыхание спокойное, несмотря на то, что горностай снова зашуршал в ловушке, будто напоминая о себе.
— Не рассказывай никому, Виола, — сказал я твёрдо, но без угрозы.
В моей голове мысли скакали от одной к другой — что можно предложить ей за молчание?
Она прищурилась, её глаза блеснули, как у кошки, почуявшей добычу. Девушка шагнула ближе, её сапоги мягко впечатались в траву, а волк за её спиной чуть шевельнул ушами, но остался на месте.
— Ого, как мы заговорили, — протянула Виола, её голос сочился ядом, но в нём появилась новая нотка заинтересованности. — А с чего мне молчать, а, Зверолов-неудачник? Ты мне никто. Думаешь, я буду покрывать какого-то доходягу, который возомнил себя приручителем?
Она ткнула пальцем в мою сторону.
— Ты не пройдёшь обряд, твоё будущее — это огород и тяпка. Или, может, кузнецу в подмастерье пойдёшь, будешь угли ворошить? Если, конечно, дедушка не решит, что ты слишком опасен для деревни. А он решит, поверь. Один намёк от меня, и ты будешь гнить в этом лесу, пока твоя мамаша будет плакать.
Ого, а это достаточно жёстко. Её слова были как пощёчина, но я не дрогнул. Мои пальцы сжали ловушку чуть сильнее, грубые прутья впились в кожу, но я не позволил эмоциям Макса взять верх.
Она рисовала мрачную картину, и, чёрт возьми, знала, как бить по больному. Но я заметил, что она не уходит. Просто стояла, смотрела на меня, её глаза бегали по моему лицу, по ловушке, по горностаю, который снова зацарапал внутри, издавая высокий, раздражённый писк. Она ждала моей реакции, и это был шанс. Хорошо, я тебе подыграю, пигалица. Правда едва сдержал улыбку — настолько мне было очевидно, что она просто что-то хочет от меня получить. И это только на руку.
— Кхе-кхе, — кашлянул я, слегка наклонив голову, но не отводя взгляда. — Что ты хочешь?
Её губы дёрнулись в кривой улыбке, но в глазах мелькнула искра. Девушка шагнула ещё ближе, её запах — смесь травяного настоя и какого-то резкого цветочного масла — ударил в нос.
— Будешь мне должен! — протянула она, голос стал тише. — О, я найду, как с тебя взять. Ты думаешь, мне интересно возиться с тобой? Но раз ты так хочешь сохранить свой ма-а-а-а-а-а-аленький секрет…
Она сделала паузу, её пальцы снова теребили сумку, а волк за её спиной чуть повернул голову, его янтарные глаза следили за мной.
— Я приду. И ты сделаешь, что я скажу. Без вопросов. Иначе дедушка узнает всё, и твоя жизнь станет ещё хуже, чем сейчас.
Ого! Во даёт! Пришлось показательно нахмуриться, будто размышляю. Она думала, что держит меня за горло, но я видел в этом возможность. Виола — внучка старосты, не последний человек в деревне. Если получится наладить контакт в будущем, это может обернуться выгодой. Не сейчас, но позже. Она согласилась прийти, несмотря на все её россказни про мою «хворь». Это о многом говорило. Странно, ведь только что одёрнула руку. Поверила мне? Нет, вряд ли. Играет какую-то роль? В любом случае, она не так проста, как кажется.
— В рамках разумного — согласен, — сказал я, держа голос ровным. — Приходи, договоримся.
Виола фыркнула, её глаза сверкнули торжеством. Она развернулась, её коса качнулась, а волк лениво последовал за ней. Она бросила через плечо:
— Не обольщайся, Макс. Я вернусь, и ты отработаешь свой долг. Готовься.
Несколько секунд задумчиво смотрел, как она уходит в сопровождении своего агрессивного зверя, пока горностай в ловушке снова не заскрёб — его когти царапали прутья, но я не обращал внимания. Мои мысли крутились вокруг того, что произошло. Не видел ничего страшного в том, чтобы помочь ей с чем-то, если это сохранит мой секрет. К тому же, иметь что-то общее с внучкой старосты — это не так уж плохо. Это может открыть двери, которые иначе останутся заперты, а я должен использовать все доступные возможности. А ещё, в следующий раз при мне не будет живого доказательства моего нарушения. Эх, дитё, даже не понимает, где прокололась.
Но её поведение… Обращать внимания на эти детские попытки задеть за живое? Нет, это прошло мимо меня, не вызвав никаких эмоций, разве что недоумение.
Вот только…
Она слишком легко согласилась, несмотря на тяжесть моего «нарушения». Хотя, вспоминая тот зависший на ловушке взгляд… Девчушка-то явно знаниями должна обладать, раз дед Зверолов? Или подобный способ поимки она всё же видит впервые?
Так, чёрт с ней, я сделал что хотел. Теперь, когда прямая угроза сошла на нет, нужно быстро сделать так, чтобы обезопасить себя. «Звериный кодекс» изучу позже, когда смогу уделить этому должное внимание, сейчас точно не до этого.
Я опустился на корточки перед ловушкой.
Горностай внутри был в ярости: его маленькое тело металось, когти скребли по прутьям, а глаза с алыми искрами горели, как раскалённые угли. Он шипел, обнажая мелкие, но острые зубы, а его мерцающий хвост хлестал по стенкам, будто молния в клетке. Я смотрел на него, стараясь не делать резких движений.
Зверь был напуган, и это делало его опасным, несмотря на размер. Я знал, что с агрессивным животным нельзя суетиться — любое лишнее движение или звук может спровоцировать его ещё больше.
— Спокойно, дружок, — сказал я тихо, опуская голос до мягкого, почти шёпотного тона. Мои ладони легли на землю рядом с ловушкой, чувствуя влажную прохладу почвы. — Никто тебя не тронет.
Горностай замер на миг, его уши дёрнулись, но потом он снова зашипел, вцепившись когтями в стебли «телесника». Я не двигался, давая ему привыкнуть к моему голосу. Мои пальцы почему-то слегка дрожали, но я держал руки расслабленными, чтобы не спровоцировать зверя. Нужно было показать, что человек перед ним не угроза, но и не слабак. Животные чувствуют страх, а я не собирался давать ему этот козырь.
Медленно протянул руку к ловушке, но не слишком близко, чтобы не спровоцировать укус. Горностай следил за мной, его глаза не отрывались от моих пальцев. Я заметил, как его бока вздымаются быстрее — он был на взводе, но уже не так яростно царапал прутья. Мой голос продолжал звучать ровно, как журчание ручья:
— Всё, всё, малец. Пора домой.
Я осторожно подхватил ловушку за верхний прут, стараясь не трясти её. Горностай снова зашипел, но уже тише, будто его силы начинали иссякать. Вес ловушки был невелик, но шершавые прутья царапали ладони, а стебли «телесника» оставляли липкий след на коже. Я встал, чувствуя, как ноют мышцы ног после долгого сидения в засаде. Солнце уже почти село, небо окрасилось в багрово-фиолетовые тона, а воздух стал прохладным, с лёгким привкусом сырости.
Путь домой нужно было выбрать осторожно. Хозяйство наше стояло на отшибе, у самого леса, и это было моим спасением — меньше шансов нарваться на любопытные глаза. Я двинулся по тропе, держа ловушку в левой руке, а ведро в правой. Шаги мои были мягкими, ступал по траве, избегая хрустящих веток и камней, чтобы не привлекать внимания. По пути запоминал дорогу и явные ориентиры безопасной зоны леса — благо опыта хватало и в мозгу формировалась карта. Ориентиров, а также удивительных, незнакомых мне мест, было слишком много. И когда всё это изучать?
— Ну что, дружок, — сказал я горностаю, держа ловушку на уровне груди. — Веди себя прилично, и всё будет хорошо.
Зверь ответил коротким шипением, но уже без прежней ярости. Его глаза всё ещё горели, но он притих, свернувшись в комок в углу ловушки. Я чувствовал, как его взгляд следит за мной, но это уже был не страх, а настороженное любопытство. Мой голос, похоже, действовал — животные всегда реагируют на спокойный тон, если он не несёт угрозы.
Я шёл вдоль опушки, где тени от деревьев сливались с сумерками, делая меня почти невидимым. Ветер шуршал в листве, донося запах сырой земли и далёкого дыма из деревенских труб. Где-то вдали залаяла собака, но звук был приглушённым, не близким. Я напряг слух, но шагов или голосов не услышал — путь был свободен.
И тут горностай взбесился. Он вдруг рванулся в ловушке, его когти заскребли по прутьям с такой силой, что стебли «телесника» затрещали, а ловушка задрожала в моей руке. Его шипение перешло в высокий, почти визжащий звук, а мерцающий хвост хлестал по стенкам, будто искры сыпались из костра. Я остановился, мышцы напряглись, а сердце стукнуло быстрее.
— Да что с тобой такое? — пробормотал, опуская ловушку на землю. Мои пальцы сжали прутья крепче, чтобы зверь не вырвался. Он был в ярости, его глаза пылали, а зубы клацали, пытаясь вцепиться в стебли.
Я выдохнул, стараясь успокоиться. Нельзя паниковать — это только хуже сделает. Поэтому присел на корточки и посмотрел на горностая. Его агрессия была не просто страхом — что-то его взбудоражило.
Может, запах? Или звук? Я прислушался, но ничего, кроме ветра и далёкого лая, не услышал.
Аххх…
Татуировки на запястьях вдруг запульсировали, будто кто-то провёл по коже горячей иглой. Жар разлился по рукам, а в груди возникло странное ощущение, как будто внутри меня проснулась какая-то сила, древняя и тяжёлая, как раскалённый металл в кузнечном горне. Я не успел осознать, что происходит, и рявкнул:
— ТИХО!
Мой голос прогремел, как удар молнии, и татуировки вспыхнули ярким красным светом, будто вены наполнились расплавленным огнём. По коже пробежали узоры, закручиваясь, как живые змеи, и я почувствовал, как эта сила хлынула из меня, словно поток горячего ветра.
Горностай замер.
Его глаза расширились, алые искры в них потухли, а тело обмякло, будто кто-то выдернул из него всю ярость. Он смотрел на меня, его уши прижались к голове, а хвост бессильно повис. Ловушка перестала дрожать, и наступила тишина, такая густая, что я слышал собственное дыхание.
Я моргнул, чувствуя, как жар в руках медленно угасает, а татуировки тускнеют, возвращаясь к своему обычному, едва заметному красному оттенку. Горностай не шевелился, только его бока слабо вздымались, как будто он боялся даже дышать громко. Я тихо выдохнул:
— Вот так-то лучше.
Что это было? Эта сила… Великолепно! Я успокоил зверя всего лишь одним словом, ха-ха-ха! Как же было здорово. Раньше о таком и помыслить было нельзя.
Невероятный мир! Невероятные возможности!
И эта сила теперь моя? Она часть этого мира, и я только начал её понимать. Приручил ли я горностая? Вроде нет, скорее усмирил. Вон он, сидит и ест рыбу, будто не он только что рвал и метал. Интересно, вцепись он с такой яростью в лицо… Да, искромсал бы напрочь.
Но сейчас не время размышлять. Надо двигаться.
Я подхватил ловушку и двинулся дальше. В голове крутилась мысль: зверюгу нужно спрятать. В мастерской его держать нельзя — там кошка, а две хищные твари в одном помещении — это верный способ устроить бойню. Но я видел несколько старых клеток разных размеров в другом помещении, где находились различные непонятные устройства. Лишь теперь я начинал понимать из назначение. Разломанные устройства в том здании очень подходили под что-то подобное тренировке. Буду звать то здание «Тренировочный полигон», пусть он и далёк от прямого назначения в текущей ситуации.
Там была клетка подходящего размера, если её почистить, горностай сможет там сидеть, пока не приручу его.
Сумерки сгущались, небо стало тёмно-фиолетовым, с редкими проблесками звёзд. Я ускорил шаг, стараясь не шуметь. Хозяйство уже виднелось впереди — покосившийся забор, тёмный силуэт сарая, низкая крыша дома. Ведро в правой руке слегка позвякивало, напоминая мне о кошке в мастерской.
Добравшись до дома, опустил ловушку с горностаем под кучу досок у забора. Прутья скрипнули, когда я прижал их к земле, мох и тени скрыли конструкцию, словно проглотили. Горностай внутри шевельнулся, его когти царапнули стебли, издав резкий звук, как нож по глиняной плошке.
Странно, Ольги в доме нет. Где она?
Я выглянул за угол и…
…Тут же замер, чувствуя, как волосы встали дыбом.
Во дворе, прямо перед дверью мастерской, она и стояла. Стояла спиной ко мне, её рука уже лежала на дверном засове. Чёрт, она же никогда туда не ходила!
НИКОГДА!
Почему сейчас?!
Она же вот-вот откроет!
Глава 12
Нет!
Нельзя, чтобы она увидела кошку Барута. Если та выскочит, можно ожидать самого худшего!
— СТОЙ! — крикнул я, среагировав мгновенно, будто молния ударила. Холодный и шершавый серп в руке впился в ладонь.
Сразу рванул к мастерской. Ноги топтали траву, сердце колотилось, как молот по доске, а серп в руке качался.
Мысли неслись: что делать если она не послушает и потянет за засов? Что предпримет кошка Барута? Если выскочит, начнётся хаос, шипение, а то и хуже. Как угомонить её? Или, чёрт возьми, если она кинется на мать, придётся бить серпом по лапам. Главное — держать её подальше от Ольги, любой ценой.
И не остановилась несмотря на мой оклик! Прошла всего секунда, но засов уже скрипнул, когда я добежал до мастерской.
Дверь начала отворяться с протяжным стоном, как старый сундук.
Ольга обернулась на мой крик, её лицо исказилось удивлением. Брови взлетели, глаза расширились, а рука застыла на засове, будто время замедлилось.
Мои шаги гулко отдавались в ушах, трава пружинила под ногами, а рубаха задралась, цепляясь за ремень. Я вытянул руку с серпом, готовый перехватить Ольгу, если кошка рванёт наружу.
Но… ничего не произошло.
Дверь распахнулась, я молча отодвинул женщину в сторону и замер в ожидании, но внутри было пусто.
Ни шипения, ни когтей, ни горящих глаз.
Только пыльный воздух, пахнущий ржавым металлом и старым деревом, ударил в нос. Половицы скрипнули под ногами, когда я шагнул внутрь. Я замер, переводя дыхание — пульс всё ещё стучал в висках.
Кошки не было. Ни следа, ни звука.
Я моргнул, оглядывая мастерскую: верстак с разбросанными гвоздями, моток верёвки в углу, тёмное пятно на полу от старого масла — всё как и было. Но где, чёрт возьми, кошка Барута? Может, выскользнула, пока я был в лесу? А как? Засов был на месте, я же проверял!
Ольга положила руку мне на плечо, я повернулся. Её лицо чуть смягчилось, но в глазах плескалось недоумение. Она поправила выбившуюся прядь волос.
-Ты чего, дурной, что ли? — сказала она, её голос был усталым, но с лёгкой насмешкой, как будто женщина пыталась скрыть тревогу. — Кричишь, будто крыша загорелась.
Я стоял, не находя слов.
Горло пересохло, будто пылью забило. Как кошка исчезла? Куда? Чёрт, так хотел её приручить!
Мои пальцы сжали серп сильнее, плечи напряглись, как канаты, натянутые на кол. Но может оно и к лучшему, чёрт знает, что бы случилось, будь она сейчас внутри.
Я осмотрел каждый угол. Полки с инструментами, куча тряпок, ржавый молоток без ручки — ничего.
— А что ты тут хотела? — спросил, стараясь держать голос ровным, хотя мысли путались. Я повернулся к женщине.
— Да ерунда, — ответила она, пожав плечами. Её взгляд скользнул по верстаку, потом на дверь. — Не поняла, почему мастерская на засов закрыта. Непривычно как-то. Ты что ли начал что-то делать?
Я выдохнул, стараясь не выдать облегчения. Пульс замедлился, но в груди всё ещё ворочалось напряжение.
Надо было объяснить, не вызывая подозрений. Я повернул серп в руке, его лезвие тускло блеснуло, и шагнул к верстаку, будто невзначай.
— Закрыл, потому что нас год назад обокрали, помнишь? — сказал, проводя пальцем по лезвию, ощущая его неровности. — Оставим открытым — всё растащат. А я тут иногда работаю, вот, серп точил, обещал же, что потихоньку начну работать.
Я показал ей инструмент, поворачивая его так, чтобы свет отразился на металле. Ольга смотрела на меня, её брови смягчились, а губы дрогнули в лёгкой улыбке. Она шагнула ближе, её рука потянулась к моей голове, и пальцы взъерошили волосы. Жест был быстрым, но тёплым.
— Молодец, сынок, — сказала женщина тихо и мягко. — Уже за дело берёшься. Мне приятно.
Я кивнул, тепло её слов осело в груди, словно глоток отвара Ирмы.
— Ага, слушай, а иди в дом, займись ужином? Я наловил окуней, в ведре у дома. Сейчас закончу тут и приду.
