На лестнице, как старая тряпка висит то самое, несчастное платье. Ткань не самая дорогая, но и не последняя дешёвка. Развернула его, посмотрела, и вот оно зло. Кто-то подержал ткань над свечой, небольшая дырка, ещё полбеды, но внушительное тёмное пятно на голубом подоле довело беду до трагических широт. Шить платья я не умею, это не княжеское ремесло, а вышивать гладью, да золотой нитью, или даже цветными, в этом я искусница.
Придумать узор, и закрыть вышивкой в форме купола, широко от подола и вывести всё в тонкую полосочку к талии, так у платья появится самобытность.
Стою и размышляю над заданием, и в глубине души понимаю, что это не та проблема, о которой мне сейчас стоит беспокоиться. Уже этим вечером мне нужно сбежать из жуткого дома.
— Ой, смотрите, кто это вылез из подполья? Крыса, ты маменьке донесла на меня? Ну я тебе ещё устрою.
— Простите, — поворачиваюсь, чтобы рассмотреть очередную фурию, желающую несчастной Василисе чего угодно, только не благополучия. Передо мной возникла дородная девица, очень похожая на свою матушку, та самая, что прожгла платье сестры. Как же не хочется вдаваться в местные, мелкие склоки, когда меня ждут дела куда более важные во дворце. — Простите, сударыня, я понятия не имею, в чём вы меня упрекаете, но раз мне велено скрыть вышивкой следы вашего преступления, то я сделаю это со всей прилежностью.
— Чего? — ошарашенно отпрянула от меня девка и смотрит так же, как только что смотрела Христя. — Ты с чего это заговорила как знатная. Какая собака тебя укусила? Дурында? Ах вот ты чего задумала. Женихов наших хочешь умыкнуть? Вот ты, где у меня, я тебя насквозь вижу. Всю твою подлую душонку. Маринка, подь сюда! Полюбуйся на эту…
Из комнаты выглянула абсолютная копия первой хозяйской дочери, такая же дородная, белобрысая и краснощёкая девица.
— Да оставь её, Дунька, ты ведь скандал учиняешь, не за просто так, а чтобы Ваську сослали в свинарник, чтобы она не успела заштопать дырку на подоле и мне пришлось надеть старое платье. Ваську не тронь, пусть работает, а тебе и косы не достанется, и не получишь ты Степана, он мой.
— Нет, мой! Ты себе Ерёмку забирай. Вот горе-то родиться одинаковой наружности со стервой! Ненавижу тебя, Маринка! Уж лучше бы Васька была моей сестрой! Ненавижу. Мой Стёпка!
— Ха-ха-ха. Мой он. Не получишь, я с ним на ярмарке раз на Христов день целовалась, и он обещал жениться на мне. И он мою примету знает, родинку. А ты выйдешь замуж за колченогого, — передразнивая сестру, также противно завопила Марина, и чтобы уж совсем огорчить свою неточную копию, пальчиком показала маленькую мушку над своей губой. Очень пикантную, надо сказать. У Евдокии нет шансов, оттого и платье сестры сожгла.
Наблюдаю за дуростью невест, а пора бы бежать от них, а то, чего доброго, свою злобу на мне отыграют.
В коморке только узкая постель из досок, старый стол, лавка, и большой огарок свечи. Нет ниток, иголок и ножниц. Ничего нет.
— Как же не хочется спускаться в горницы, спрашивать швейное, — шепчу, оглядываясь, и вдруг у меня созрел грандиозный план. Сказать, что нитки нужны особые и иглы тонкие, а это, наверное, только на рынке можно достать. На рынок-то пойду и там сбегу.
Но моим планам не суждено сбыться сегодня. В маленькую келью, кряхтя и чертыхаясь на узких ступеньках, вскарабкался всё тот же старик, что меня из подвала вытащил, кхекнул для порядка и вошёл с «дарами» и добрыми наставлениями:
— Барыня прислала тебе свечи для работы и швейное, сиди девонька, а то там внизу две кошки сцепились, попадёшь им под руку, остригут налысо, уж они это могут.
— Налысо? А зачем?
— Знамо дело. Они же на смотрины твою толстую косу себе в мышиный хвостик вплетут, чтобы женихам понравится. Вчера же грозились, вот ты и спряталась. Покуда траур и смотрины отменили, то и бритьё отложили, но помельтешишь перед глазами, и косы-то лишишься.
Перекидываю наперёд свою новую толстенную русую косу и понимаю, что это единственное богатство Василисы. Последнее…
Бежать надо срочно. И если я выгляжу как уродина, тощая и замызганная, то не обязательно же бежать во дворец. Можно же сначала в отчий дом…
И как мне в голову не пришла эта простая и такая тёплая идея, матушка же должна признать меня, я бы своего Богдана в любом виде признала, материнское сердце не обманешь.
Глава 3
Пока внизу шум, гам, визги и ругань мамаши, выйти из своего укрытия я не осмелилась, быть нищенкой, замарашкой, да ещё и бритой, совершенно ужасная будущность. Если князь меня увидит, то прогонит с глаз, и прикажет наказать, может, и не поркой, но тяжёлыми трудами точно.
Ещё и додумать мысль не успеваю, а горючая слезинка уж капнула, за ней вторая. Вспомнился мне муж, и как мы любили друг друга, и какими ласковыми словами он меня называл. Он любил Софью, её нежное, белое, мягкое тело, любил её красивый голос и песни, любил целовать её в уста сахарные. Её, а не меня…
Я превратилась в пигалицу, тощую замарашку, нищенку, на какую нормальный мужчина и не взглянет.
— Отпущу эту боль, но умолю Михаила дозволения стать няней до конца дней моих прислужницей при сыне, большего мне не нужно. Пусть так, пусть пустое место, но своего сыночка я подниму, а когда он вырастет, то признает меня, и полюбит, как настоящую мать…
Приговариваю, перебирая моточки ниток, проверяя иглы в шкатулке, и маленькие искусно сделанные ножницы, довольно острые и для работы пригодные.
Внизу что-то загрохотало, не иначе сёстры подрались.
— Бежать надо и быстрее, пока на улице светло. На ночь среди этих людей оставаться боязно. Совсем умалишённые.
Осмотрела себя, светёлку, платье…
Появилась шальная мысль надеть на себя прожжённую обновку, но за это меня из-под земли достанут.
Придётся в своём старье, но на гвозде висит побитая молью старая душегрея и шаль, такая же уродливая, как и всё остальное.
Грех воровать, но я решилась, забрала иглы, воткнув их в серый передник на груди, несколько мотков ниток и ножнички в большой карман сунула. Приметную косу прикрыла шалью, чтобы никто не признал, да не вернул хозяйкам.
Как жаль, что лапти прохудились, в таких по грязи только и ходить, считай, босая…
Прислушалась и показалось, что скандал стих, все занялись своими делами или чай пьют.
Осторожно спускаюсь по лестнице, крадучись прохожу мимо кухни, и Христя меня заприметила.
— А ты куда это собралась в тёплом-то? Закуталась, как на крещенский мороз…
— На двор, а оделась, потому что морозит меня, замёрзла я.
— Ну ладно, долго не сиди, а то продует или надует под юбку-то, обрюхатишься, — рассмеялась своей же глупой шутке и продолжила собирать чай для хозяек.
Быстрее выхожу в сени, и чуть было не запнулась в потёмках о пару старых сапог, великоваты, но в лаптях по холодным лужам я не добегу до отчего дома. Если матушка меня признает, то верну этим злыдням деньгой.
На том себя и успокоила. Сунула ноги в сапоги, перекрестилась и на двор, псина меня на радостях чуть с ног не сбила, а я бежать, ворота лязгнули, и через мгновение вот она волюшка долгожданная.
В какую сторону бежать, никакого понятия, из-за деревьев и куполов не видно.
Спрашивать кого-то опасно, Ваську здесь все знают, вернут в проклятый дом и тогда пиши пропало, ни косы, ни жизни...
Доверилась своему сердцу, перекрестилась и повернула направо.
Шла, не разбирая дороги, пару раз из подворотни на меня выскакивали злые собаки, но я лишь добавляла шагу, только бы быстрее скрыться. Остановилась лишь на развилке, вокруг уж и людей больше снуёт, и телеги, и верховые.
Поднимаю голову и, наконец, вижу главный храм. Он совсем рядом с княжеским подворьем. Колокола загудели, как зовут меня: «Иди домой, спеши, сыночек ждёт!»
Ноги не слушаются, и уже сворачиваю к дворцу, как заворожённая шагаю на зов, чуть было под бричку не попала, едва успела остановиться и опомнилась:
— Сначала к матушке…
Нам боярским дочерям одним по городу гулять запрещено, я и не знаю ни местных обычаев, ни улиц, но знаю, как от кремлёвской слободы до нашей боярской доехать. Осмотрелась и поняла, что можно и по широкой объездной дороге, так и быстрее, и народу меньше.
— Эй, красна девица, куда спешишь? — над моей головой раздался игривый мужской голос, сильный, и довольно приятный, оттого опасный, от таких добрых молодцев молодым девкам лучше подальше держаться. Сторонюсь и добавляю шагу…
— На работы оставьте меня, дяденька, некогда мне.
— Да какой я тебе дяденька? Я ж добрый молодец, может довезти, у меня седло-то мягкое, тут и твоя тощая… (он не стал уточнять, что именно у меня тощее) поместится, да и тепло. Куда хоть путь держишь? Красавица.
— Пожалуйста, будьте любезны, оставьте меня в покое, я действительно нахожусь в весьма затруднительном положении, мне не нужны такого рода приключения, — останавливаюсь, поднимаю на него взгляд и понимаю, что он сейчас язык-то свой проглотил. А я свой прикусила.
Это же княжеский гридень, один из телохранителей мужа. Судя по виду и сумке дорожной, он откуда-то в город возвращается с поручения. Поди и не знает, что княгиня померла.
Сказать ему, кто я такая? Признаться и…
И он сочтёт меня сумасшедшей.
Но он остановил коня и смотрит на меня так, словно я писаная торба с угощениями.
— Откуда ж ты такая красавица, да разумница взялась? Почему одна шастаешь, обидят… Время неспокойное. А ты, видать, не из простых? Случаем не из семей каки-то разорившихся, м?
— Извините. Я пойду, а то мачеха меня выпорет.
— Как звать-то тебя, дева…
— У меня самое неприметное имя, скажу, и оно тут же забудется, ни к чему вам, Григорий Ермолаевич, с дворовыми девками разговоры водить…
— Так! Это ещё что за новости, а меня откуда знаешь? — его красивое лицо окончательно вытянулось в удивлении.
— Подёнщицей когда-то во дворце работала. Память на имена хорошая, простите великодушно, мне, правда, некогда. Прощайте…
Пользуясь моментом и его ошалелым видом, я свернула на узкий мосток для ходоков, ему на коне сюда не сунуться, а пока он спешивался и попытался догнать, мой след и простыл, серой мышке затеряться в толпе немудрено.
Однако у меня появилось некоторое сомнение насчёт своей внешности, неужели я не уродина, какой меня все кликали в доме Евдокии и Марины. Даже фамилию их не припомню, да и кому они нужны, злыдни.
Так рассуждая, я почти добрела до нашей слободы. Осмотрелась и душа застонала. Вон там за поворотом наши палаты просторные, нашего старинного боярского рода Аксаковых. С каждым шагом тревога нарастает, ужасное предчувствие терзает сердце нестерпимой болью, чтобы не дрожать от холода и страха обхватываю себя руками что есть мочи, так крепко, как когда-то муж меня обнимал. И бегу по улице, не останавливаясь, чтобы не сбиться и не передумать.
Гридень меня не признал, а ведь у него нюх, на такие дела, как у ищейки, не даром в Тайном приказе службу несёт. Худо будет, если челядь нашего подворья меня даже на порог не пустит.
Вдруг пожалела, что не призналась Григорию, уже бы во дворец приехала, и что меня дёрнуло бежать от него?
Страх, что обвинят в наговоре, а такое дело добром не кончается, накажут, не разбираясь и князю не докладывая.
— К матушке надо, она меня признает, мне её только одним глазком увидеть… Без поддержки и свидетельства матушки во дворце меня до князя не допустят! — наконец, показалось, я стала разумнее, чем была только что. На миг ощутила в себе силу правды, ведь не должно быть так, как оно всё сложилось. Нет на мне такого греха, чтобы так страдать.
И следующая же мысль обожгла правдой: «Василиса и вовсе святая душа, невинная жертва жестоких домочадцев, а страдала безвинно». Неприятная оторопь за сердечко взяла, напомнив, что нет справедливости, за всё надо биться, были бы силы, а их пока нет. На матушку уповаю, кто, если не она...
Глава 4
С каждым шагом мне всё тяжелее и тяжелее. Страшно, что меня не признают, да, скорее всего, так и будет.
Солнышко согревает, птички поют весенние песни, а от родного дома веет тоской. На заборе и над воротами еловые ветки, перевязанные траурными лентами, и родовое знамя спущено над самой высокой башней, где я в детстве любила прятаться, изображая из себя сказочную царевну. Каждый уголок мне здесь знаком, каждое окошко. И в том самом широком тереме сейчас покои моей матушки. Сердце сжалось от тоски, — и на секунду всё вокруг замерло, оставив наедине с этой тихой, но настойчивой болью.
Как раньше больше ничего не будет.
Вообще ничего.
Я настоящая умерла, и доказать своё право на прошлую жизнь не смогу, потому что никто не поверит нищенке…
— Поберегись! — где-то сбоку раздался грозный крик ямщика и выдернул меня из ужасного оцепенения.
Стало невыносимо холодно.
И вдруг поняла почему.
Мой гроб сейчас стоит у могилы, и муж наклонился, поцеловал мои ледяные уста. Я чувствую его, душа чувствует, слышу, как он шепчет, что всегда будет любить, никогда не забудет, что я его единственная. Но почему так жестока судьба, отняла лебёдушку…
Это «почему» бьёт в моих висках набатом, так плохо стало, словно меня сейчас опоили ядом. Кое-как добрела до брёвен, лежащих у хозяйственного входа в наше подворье, опустилась на них и зарыдала.
Прошлого действительно не вернуть.
Чувствую, всю боль и стоны родных где-то на погосте…
Но не посмею туда прийти, не посмею сейчас показаться на глаза матушке, она не переживёт. Никто не сможет подтвердить…
Если только, я не скажу что-то сокровенное.
— Эй, что ты воешь, и без тебя тошно на душе, шла бы восвояси, голубушка…
В мою черноту прорвался знакомый голос: это наш тиун, смотритель за домом Яков Петрович, он же меня с рождения знает. Не меня, а Софью.
— Я принесла вам весточку с того света, хочу увидеть матушку княгини, — всхлипывая прошептала сорвавшимся голосом…
