– Позволишь, Максимыч? – буркнул он. – Хоть у тебя минутку посижу, а то надоело с этими бестолочами ругаться…
– Со мной не будете ругаться? – усмехнулся Глеб.
– Да о чем с тобой ругаться? – отмахнулся Карпов. – Ты нам дорогу в деревне не сделаешь, водонапорную башню не починишь, агронома не найдешь… Ты этой ночью молодцом выступил – чего мне с тобой ругаться?
– Угощайтесь, – предложил Глеб, убирая папку с узелка.
– Вот это дело, – одобрил Егор Васильевич, мгновенно схватил пирожок и с жадностью зачавкал. – Не иначе Евдокия напекла? Ты с ней осторожнее, баба мягко стелет, а вот заарканит – оглянуться не успеешь, как в кабалу попадешь.
– Не собираюсь я ни в какую кабалу, – пожал плечами Глеб. – Мне ваша Василиса больше нравится, Егор Васильевич. Умная, улыбчивая, вся такая загадочная…
– А главное, не приставучая, – буркнул председатель. – Знаешь, час от часу не легче, Максимыч. С чего это ты вдруг на мою дочурку засмотрелся? Смотри, парень, знаю таких, как ты, – поматросят и бросят. А моя Василиса – создание трепетное, хрупкое, нам такие ухажеры, знаешь ли… – Егор Васильевич задумался, потом взял еще пирожок, поискал глазами, куда бы сесть. Два стула были завалены макулатурой. На третьем стояла кастрюля со щами. Он поводил носом, собрал со стула стопку пожелтевших бумаг, бросил их на пол и сел, скрипнув суставами.
– Фу… Нормально тут у тебя, участковый, едой пахнет… Счастливчик ты, бабы подкармливают. А нам с Василисой хоть бы какая сволочь что-нибудь принесла… Сама стоит у плиты, репу со свеклой варит, меня от них уже тошнит… Ладно, я что к тебе пришел-то? – Егор Васильевич задумался. – Да, то, что ночью случилось, дело вопиющее. Будем разбираться, как проглядели под носом такого зверюгу. Анастасию жалко до слез – Василиса моя всю ночь проплакала. Справная баба была, скромная, не чета этим… – покосился Карпов на кастрюлю. – Ладно, что уж теперь поделаешь, похороним, поскорбим, помянем… Матери ее только утром сообщили, старушка вся в слезах, очень убивается. Ванька, паршивец, ее даже в дом не пускал, терпеть не мог свою тещу, а Анастасии лишь раз в неделю разрешал к ней бегать, и то на пару часов всего… Не понимаю, – пожал плечами Егор Васильевич. – Нет, понимаю, конечно: русские бабы, они участливые, жалостливые, болеющие душой. Но все равно не понимаю. Как там этот упырь? – неожиданно спросил он.
– Пока молчит, Егор Васильевич.
– Вот и хорошо, что молчит, – вздохнул председатель. – Вот, ей-богу, Максимыч, дай мне берданку – лично бы пристрелил эту сволочь, и плевать, что закон нарушаю…
– Вам нельзя, Егор Васильевич, – усмехнулся Глеб. – Вся деревня на вас равняться должна. Вы у нас в одном флаконе – и партийная, и законодательная, и исполнительная власть. Вот если бы вы еще и судебной властью были…
– Не умничай, – поморщился Карпов. – Я же тебе так говорю, образно. Понятно, что все должно быть по суду. Оперуполномоченные из Погребного не приезжали?
– А должны были? – удивился Глеб.
– Конечно, – раздраженно скривился председатель. – Я им в восемь утра звонил, рассказал, что произошло. Санитарная машина должна подъехать, Анастасию до морга доставить – не здесь же ей лежать. Ваньку в тюрягу увезти надо, провести эти самые… – Председатель наморщил лоб.
– Оперативно-следственные действия, – подсказал Глеб.
– Эти самые, – кивнул Карпов. – Не разгонятся, это ясно, но ведь когда-то должны подъехать? – Он посмотрел на наручные часы и вздохнул: – Ладно, подождем еще, пойду я… – Он с кряхтением поднялся, двинулся к выходу, но чуть притормозил, проходя мимо стола, и спросил: – Пирожок еще возьму?
– Сделайте милость.
– Вот спасибочки, – обрадовался председатель и быстро прибрал пирожок. У выхода снова остановился, задумчиво обозрел нехитрый интерьер и сказал: – Я к тебе, пожалуй, Клавдию подгоню – ну, секретаршу мою, – пусть поможет в шкафах убраться. А то не по чину тебе, лейтенант, эту пыль килограммами глотать.
– Может, не надо, Егор Васильевич? – взмолился Глеб.
– Надо, товарищ Соснин, надо, – ухмыльнулся председатель и вышел за дверь.
Деревня жила своей непростой мирной жизнью. Посетителей – тех, кому реально требовалась помощь милиции, пока не было. До обеда можно было посидеть в кабинете, потом отправиться на обход вверенной территории. Соснин смотрел на обтрепанную физическую карту, прибитую к стене. Ей было черт знает сколько лет, но что могло измениться в этом медвежьем углу? Здесь и через двести лет ничего не изменится. Карта отображала не весь район, только его западную часть, окрашенную в зеленый цвет – лесов здесь полно, а еще небольшие повышения местности, голые поля, до которых пока не дошли руки сельских тружеников. В левой нижней части карты – деревня Шамары, где он имел честь жить и работать. Чуть южнее и восточнее – еще две деревушки – Гурьевка и Быстровка, ничем не лучше этой – такая же глушь и разруха. На востоке, в двенадцати верстах, райцентр – крупное село Погребное, где есть все, что душе угодно: магазины, райком партии, приличные дома, парки и даже небольшой стадион. Практически центр мироздания – целых десять тысяч населения. Районная больница с моргом, районный отдел милиции, школы, детские сады. Довольно протяженная обжитая территория – вездесущий частный сектор. Других населенных пунктов карта не включала. Повсюду все те же леса, кое-где прорезаемые проселками. В трех верстах к северу от Шамар – так называемое Мараканское урочище – местность со сложным рельефом, сложной флорой и холодным отношением к ней местных жителей. Что в этой местности необычного, Глеб не видел, слышал только пересуды сельчан, но лично его подобные темы не интересовали. Ограниченная скалами территория примерно в пару квадратных километров, естественная природная чаша с собственным климатом, с собственной растительностью, отличающейся от обычной. У урочища дурная слава – что-то связанное с мистикой, суевериями, с традиционными народными страхами. Якобы в урочище пропадали и гибли люди, якобы в этой чаше царит атмосфера ужаса, людей преследует паника, галлюцинации. Да еще и немцы в период оккупации чем-то там занимались – то ли исследовали, то ли добывали, развели секретность, – а когда вышел срок, все взорвали и ушли. Местные туда не ходят. Зачем? Разве что развеяться от тяжелой деревенской жизни, обзавестись свежими впечатлениями…
Честно говоря, не тянуло. В мистику Глеб не верил, к фантастическим историям относился иронично. А если что-то не понимал, то не было у него такой привычки – лоб разбить, а докопаться до сути вещей…
Что он вообще тут делал? Как так вышло, что судьба занесла его в это гиблое место, где нет ни просвета, ни хоть малых перспектив? Родителей он не помнил, считалось, что они погибли в Гражданскую войну, оказавшись где-то под Уфой между красными и белыми. Семилетнего мальчишку сдали в детдом в Екатеринбурге, который впоследствии стал Свердловском. Свою ли он носил фамилию? Имел ли тот же возраст, что значился в его документах? Сейчас бы это никто не подсказал – раньше-то не могли. Человек без прошлого, без роду-племени, но какое это, по большому счету, имело значение? Иногда он терзался ночами, шатался из угла в угол, но, в принципе, на жизнь эти блуждания не влияли. Ведь он вырос в стране победившей пролетарской революции и ничуть не сомневался в верности выбранного курса. Удивлялся, как и все – чего ждут остальные страны? Даже дураку понятно, что весь мир придет к победе коммунистического труда, и воцарится новая эра светлых годов…
Однажды Глеб подумал: может, и к лучшему, что не знает своих родителей? А вдруг они были за белых? Как пережить такой позор? С 30-го по 33-й отслужил в РККА на Дальнем Востоке, поступил в Уральский технический институт на специальность «машиностроение». Спустя три года признался себе, к собственному стыду, что это беспросветная тоска и кем он точно не хочет быть – так это инженером-машиностроителем. Он переехал в Ленинград, где бывший сослуживец дешево сдавал квартиру, пошел работать в рабоче-крестьянскую милицию. Окончил соответствующую милицейскую школу. Оперуполномоченным стал в 1937 году, через пару лет возглавил опергруппу. Многое тогда случалось. Три года в институте пошли на пользу. Дело не в знаниях, а в том, что учили думать. Дважды ловил бандитские пули, но не фатально – медицина излечивала. Участвовал в раскрытии сложных и запутанных дел. Зачем-то женился – но это точно не от избытка ума. Через год развелся – и вздохнул с облегчением. Детей, слава богу, аист не принес. Он видел, как органы забирают ни в чем не повинных людей, и искренне недоумевал: за что? Может, он чего-то не знал об этих людях? Самого эта участь миновала, хотя людей вырывали даже из его коллектива.
А вскоре началась война. Северо-Западный фронт, командир роты полковой разведки, дальние и ближние рейды по тылам противника, безжалостная и беспощадная разведка боем… Случалось всякое: горел, тонул, полгода сидел в окружении в лесах Ленинградской области, кочевал с партизанами из одного уголка в другой – там и обрел навыки и повадки следопыта. Потом две недели в застенках Особого отдела – пока не выяснили, что никакой он не шпион и не диверсант. Однажды так «удачно» спрыгнул с парашютом, что стропы распутались лишь у самой земли. Уже простился с этим миром, падал и думал: а есть ли что-то после смерти? Так и не выяснил, пришлось воевать дальше. На дембель ушел раньше срока – бомба взорвалась за кирпичной стенкой, он попал под завал, а потом два месяца ничего не слышал. Трудно воевать с сурдопереводчиком…
Слух вернулся в мае 1945-го, когда уже и не надо было. Ленинград, родная милиция, старший оперуполномоченный Василеостровского райотдела… В ноябре брали крупного вора, связанного со службами тыла военного ведомства. Соснин лично разрабатывал операцию. Лично за все и ответил, когда прошел точку невозврата, и оказалось, что влез в операцию, проводимую «старшими товарищами» с Литейного проспекта. Вся их разработка разлетелась как карточный домик. А его предупредили? Последствия были ужасны. Дошло до высшего начальства. Ему светило реальное уголовное дело и посадка на долгие годы. Спасибо генералу Рахманову, непосредственному начальнику, не оставил в беде подчиненного. Понижение в звании – с капитана до лейтенанта, предписание в однодневный срок покинуть Ленинград и отправиться участковым в какую-то смоленскую дыру, где как раз освободилась вакансия участкового…
Это был удар ниже пояса. Израненное самолюбие бурно протестовало. Иногда казалось, что лучше бы на зону, чем это унижение. Но как-то взял себя в руки, поблагодарил генерала – тот выразил мнение, что однажды Соснин вернется в родные пенаты. Но уверенности в голосе генерала не было. Ленинградскую квартиру пришлось законсервировать. Чемодан с болтающейся ручкой, какие-то несерьезные денежные накопления, впрочем, достаточные, чтобы начать в деревне с чистого листа. До Шамар добирался от Смоленска на перекладных, оказалось, что даже райцентр Погребное – полная глушь, где нет ни аэропорта, ни железной дороги. «Убитая» деревня производила тягостное впечатление. Но бабы остались довольны, а председатель райсовета Карпов и вовсе «плясал казачка»: наконец-то в деревне будет собственный милиционер, а то этого любителя горячительных напитков Крутаря так некстати убили…
Увидев дом, где придется жить, Глеб впал в глубокое уныние – это вам точно не Рио-де-Жанейро… Первой мыслью было купить всю водку, имеющуюся в магазине, и уплыть по волнам забвения. Но сдержал естественный порыв, ограничился одной бутылкой, растянувшейся на три дня и не принесшей ни душевного, ни репутационного ущерба…
В итоге смирился. Везде живут люди. Везде есть хорошие и плохие. В Шамарах его ценили, выполняли все прихоти (хотя и не просил), практически отпадала нужда заботиться о хлебе насущном – все рядом. Было личное оружие, которое он имел право всегда носить с собой, была машина – переживший войну «ГАЗ?64»: агрегат с почти человеческим (то есть сложным) характером, но выполняющий все, что тебе нужно, если знаешь к нему подход…
– Разрешите, Глеб Максимович? – промурлыкали за спиной. Глеб стоял у окна, смотрел на старую церквушку, тусклый купол которой высовывался из-за сельмага. Церковь закрыли еще в двадцатые – незачем советским гражданам навязывать то, чего нет. Помещение использовали как склад древесно-стружечных материалов. Здание опоясали забором. Старушки с тех пор молились по домам – что, в принципе, не возбранялось новой властью.
Он резко повернулся. В кабинет, крадучись, как кошка, вошла Клавдия Ивановна Берестова, секретарша Егора Васильевича. Видимо, закончила печатание под диктовку о первоочередных задачах советской власти. Особа интересная, хотя могла бы быть и чуть моложе. Язык у Клавдии Ивановны был без костей, она сама трещала, как печатная машинка, и терпеть ее можно было лишь в ограниченных пределах.
– Все хорошеете, Клавдия Ивановна? – отпустил комплимент Глеб.
– Ну что вы такое говорите, Глеб Максимович, – жеманно засмущалась секретарша. – Кто же в наше время хорошеет? У вас, должно быть, зрение портится… Батюшки! – ахнула секретарша. – Что с вами, Глеб Максимович? Вы же кровью истекаете!
Он не заметил, как под ноги натекла целая лужа! Вставал из-за стола, зацепил запястьем выдвижной ящик, почувствовал какой-то дискомфорт, но не придал этому значения. Оказывается, вчерашняя рана от бутылочного осколка снова вскрылась.
– Стойте так, никуда не уходите! – приказала секретарша и убежала. Вернулась через полминуты (ничего себе скорости) с бинтами и с какой-то мазью. Усадила его на стул, стала перевязывать. При этом делала все крайне медленно и склонялась очень низко – почти касаясь носом его лба.
– Что же вы так неосторожно, Глеб Максимович? – бормотала Клавдия, при этом голос становился вкрадчивым и пониженным. – Ох уж вы, мужчины, ничего не замечаете… Как лезть туда, где опасно, это всегда пожалуйста, а как поберечься – это не про вас…
У секретарши неплохо получалось, видимо, окончила курсы медсестер. Но делала все очень медленно, и голова явно была занята чем-то другим. Глаза туманились, речь становилась сбивчивой. И неизвестно, чем бы это закончилось, если бы снизу, из подвала, не донесся душераздирающий вой!
Клавдия Ивановна отшатнулась, глаза ее наполнились ужасом. Очнулся наконец Ванька Кротов, вспомнил, что натворил, и завыл, как волк на луну. Он ничего не говорил, не матерился, просто выл – но так, что холод бежал по позвоночнику. Камера с решеткой находилась прямо под кабинетом, до источника шума – несколько метров. Затем послышался удар – возможно, бился головой о стену. Стена была земляной, вряд ли Кротов добился бы желаемого. Он снова начал выть – надрывно, страшно.
– Знаете что, Глеб Максимович, я, пожалуй, пойду, – пробормотала секретарша, перекусив зубами бинт. – С вашей рукой все в порядке, не помрете. А у меня еще есть дела, зайду попозже, хорошо? Ваши шкафы ведь никуда не убегут?
Она торопливо покинула помещение. Кротов продолжал выть, биться головой. Было слышно, как сыплется земля. Пришлось какое-то время наслаждаться этим звуковым фоном. Возможно, Кротов чувствовал чугунную поступь возмездия…
Глава вторая
Прошло несколько минут, и во двор сельсовета въехали несколько машин – это прибыли стражи порядка из Погребного. В коридоре затопали, дверь отворилась, вошли двое – мужчина и женщина. Видимо, стучать их не научили. На лицах обоих жирной краской было нарисовано раздражение. Мужчина был высокий, русоволосый, с квадратной челюстью и строгим лицом. Он был в гражданской одежде: серые брюки, серый пиджак, под которым оттопыривалась кобура. Спутница была пониже, можно сказать, даже миловидна, но на лице застыла гримаса недовольства, которая портила впечатление. Она носила широкие мужские штаны и гимнастерку без знаков различия. Кобура у барышни была пристегнута к поясу.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=74256331&lfrom=174836202&ffile=1) на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
