Никаких мыслей не было, я не понимала, что делать дальше, как быть. Надо, наверно, где-то устраиваться, нельзя на улице осенью… А куда? На вокзал? Деньги у меня есть, на карте… Надо снять?
На выходе из арки я притормозила, потому что машина, идущая на поворот в сторону двора, показалась знакомой.
Я замерла, приглядываясь и все больше холодея от страшной догадки.
Марат! Точно! Его машина!
Большой черный внедорожник ехал медленно, словно нащупывая путь, и я осторожно попятилась, чтоб не попасть под свет фар, а затем вовсе развернулась и побежала обратно во двор. Там, в другой арке, всегда закрытой на железные ворота, была калитка для жителей. Она не закрывалась.
Если успею, то добегу!
А Марат пусть со двора выезжает, да потом дом по дороге еще надо обогнуть, успею скрыться в скверике рядом!
Но по пути к спасительной калитке я наткнулась на дворника, который уже завершил работу и неторопливо шел куда-то вглубь двора.
Не знаю, что меня толкнуло, почему я сделала то, что сделала.
Не иначе, и в самом деле Всевышний был добр ко мне сегодня.
Я, отбросив все мысли, почему-то кинулась к дворнику, удивленно смотрящему на меня, и ухватив его за полы спецовки, горячо зашептала, вкладывая в эту мольбу весь свой страх. все отчаяние, всю душу:
– Пожалуйста! Пожалуйста… Помогите мне! Помогите, прошу…
Глава 1
Работка была непыльная. Спокойная, прямо скажем. Мети себе двор, подбирай бумажки, думай о вечном. О вечном, правда, не особо получалось, больше о жизни своей скотской, непонятно, когда скатившейся в самую задницу, но Бродяга эти мысли привычно изгонял из башки. Потому что, если о таком думать, то легко совсем уж до фигни какой-нибудь додуматься… Типа смысла жизни и прочей ерунды, на которую есть большие охотники в местах, откуда Бродяга не так давно прибыл. Много там таких… Задумчивых. И как-то счастья это еще ни одному не принесло.
А вот простой физический труд – очень даже. Труд он ведь что?
Правильно.
Труд облагораживает.
Это хозяин так говорил, и даже на плакатах-перетягах везде было написано. Там, откуда Бродяга пришел.
Так что почему бы и не облагородиться, если это возможно? Тем более, что еще и платят… Лафа же.
Бродяга мел двор, находя в этом какое-то мягкое, ленивое удовольствие, настроение было лирическое, с налетом ностальгии. Метла ровно ходила по асфальту, заботливо смоченная в воде, чтоб лишний раз пыль не поднимать, шуршащий звук, с которым она двигалась, убаюкивал. Впереди был спокойный, плавный вечер, с пивом, рыбкой и, вполне возможно, даже сексом, если Лариска в очередной раз полается со своим мужиком и спустится к нему, Бродяге, в дворницкую, утолять свою извечную женскую тоску по нормальному мужику.
Понятное дело, что Бродяга вообще по этой категории мимо, но для утешения очень даже… Да и ему хорошо, никаких ломаний, никаких уговоров, переливания из пустого в порожнее. Голый кайф.
Такси, такое классическое, яндексовское, которые с некоторых пор стали все чаще появляться в их небольшом городе, Бродяга заметил сразу. Встал, опираясь на ручку метлы, и принялся наблюдать. Двор у него был закрытый, люди тут жили в основном солидные, и каждый незнакомый человек на виду.
Пассажирку, выскочившую с заднего сиденья, он уже видел тут. Подружка мелкой Рахимовой, с пятого подъезда.
Бродяга нахмурился, внимательно изучая не по погоде одетую тонкую фигурку девчонки, смерившей его чуть испуганным взглядом и быстрым шагом устремившейся к пятому подъезду. Быстро набрав код, она исчезла из вида, но Бродяга не спешил приниматься за работу снова.
Дело в том, что Рахимовы сегодня спешно уехали из города, и он, Бродяга, был свидетелем их отбытия. Еще удивился, что девчонка их, быстроглазая Аделька, дуется и демонстративно ни с кем из родителей не разговаривает. Обычно она такого себе не позволяла…
Рахимовы загрузились в семейный туарег и стартовали на такой скорости, словно за ними их шайтаны гнались.
Старший Рахимов даже не подошел к Бродяге, не предупредил, чтоб тот посматривал за квартирой. А вот летом, когда они так же всей семьей на море ездили, помнится, глава семьи озаботился страховкой. Дал Бродяге бабла, чтоб тот присматривал за жильем.
Бродяга чуть подождал, пока подружка Адельки выйдет, не дождался, принялся дометать, сделав в голове пометку позже проверить подъезд. Не хватало еще, чтоб заночевала она на лестнице. Хотя, скорее всего, все проще: Рахимовы ей ключи оставили, вот и все. И потому-то к Бродяге не подошли, нашлось, кому присматривать за хатой.
Бродяга немного подумал, насколько это верная замена: слабая малолетка или здоровенный мужик, но хозяин – барин, тут ничего не попишешь.
Пока думал, домел двор, а затем снова увидел девчонку, понуро вышедшую из подъезда и направившуюся к арке. Интересно, оставили ключи или нет все же?
Девчонка, между тем, опять поймав его взгляд, остановилась и почему-то принялась смотреть на него.
Бродяга удивленно приподнял брови, обычно такие сладкие девочки его в упор не замечали, оно и понятно. У каждой такой сахарной малышки есть свой сахарок. А он, Бродяга, давно уж не сахарок… Да и не был никогда… И не будет уже.
Но девчонка смотрела, и Бродяга в полумраке вечера немного удивился тому, насколько странные у нее глаза, светло-коричневые, яркие. И заплаканные… Удивительно…
– Вы к Рахимовым? – решил он разбить это дурацкое молчание, девчонка кивнула и что-то тихо утверждающе мяукнула.
– Они сегодня днем уехали, – сказал Бродяга, уже уверившись, что нет у нее ключей и про отъезд она ничего не знала, и счел нужным добавить, – с вещами. Похоже, надолго.
– Но… – ну да, что догадки насчет ее незнания были стопроцентно вероятными, потому что светлые глаза девчонки стали еще больше, она как-то жалко и потерянно обхватила себя руками, облизнула губы и пробормотала, – но мы же…
Бродяга пожал плечами, показывая, что сделал все, что мог, и отвернулся.
У него впереди был вечер с пивом, рыбкой и возможным сексом, и проблемы какой-то мелкой девчонки его вообще не волновали…
Краем глаза он, правда, отслеживал, как она, неизвестно чему кивнув, словно “спасибо” ему сказала, как-то вся сжалась и пошла дальше, в арку, на выход.
Бродяга отогнал от себя мимолетное желание догнать ее беззащитную в полумраке, жалкую фигурку и хотя бы спросить, нужна ли помощь, развернулся обратно, к дворницкой.
Все у нее нормально. У таких кукол не бывает проблем. Наверно, с парнем поссорилась, прибежала к подружке жаловаться на жизнь, а та свалила…
Вот и все.
Сейчас она сядет в машину, приедет домой, возьмет мороженое или что они там сейчас берут, чтоб заедать горе, и включит телек. И все у нее будет зашибись. У нее и так все зашибись, просто она этого не понимает еще, красивая глупышка.
А у него, Бродяги, тоже все теперь зашибись, потому что нет решеток на окнах и есть возможность пить пиво и жрать рыбку… И он, в отличие от мелкой глупой девчонки, это понимает.
В арку неожиданно залетел свет далеких автомобильных фар, и Бродяга повернулся, встроенным за столько лет нахождения в опасности спинным радаром ощущая неправильность. Ту самую, что грозит перерасти во что-то не особо хорошее. В будущие проблемы.
Он прищурился на темную арку и машинально поймал выбежавшую прямо на него тонкую фигурку девчонки.
Она, взволнованно, с присвистом дыша, вцепилась пальчиками в ворот его спецовки, задрала подбородок, с мольбой глядя прямо в глаза.
И Бродяга замер, рассматривая ее чистое, белое, нежное лицо. И слезы в огромных глазах. Он почувствовал, как внутри, там, где уже давно ничего не трогало, неожиданно оживилось что-то похожее на сердце… И стукнуло. Несколько раз. Да больно так!
А девчонка, не сводя с него блестящих, полных слез и мольбы глаз, торопливо зашептала:
– Пожалуйста! Пожалуйста… Помогите мне! Помогите, прошу…
И Бродяга обомлел, машинально придерживая ее за талию и слушая, как в груди колотит равномерно сердце…
Глава 2
Позже я никак не могла себе объяснить своего поведения в тот вечер. Что вело меня?
Ведь всю сознательную жизнь я опасалась мужчин.
Здесь, в основном, издержки строгого воспитания, мой папа – мусульманин, чистокровный татарин, и женился на татарке, как это у нас принято, и после смерти мамы взял в дом молодую жену, Алю, тоже татарку, так что отношения с мальчиками строго контролировались всегда. Тем более, что жили мы в большом селе, где все про всех всегда знали. И любая лишняя улыбка запросто перерастала в скорую свадьбу.
Это невероятно странно выглядело, с точки зрения той же Адельки, тоже татарки, но ее родители жили в городе и давали ей куда больше свободы.
А я привыкла, что папа в семье главный, что нельзя ему слово сказать поперек.
Правда, как-то не предполагала, что это примет настолько пугающие объемы…
В любом случае, скажи мне кто еще пару часов назад, что я кинусь на шею к совершенно незнакомому и, чего уж там, откровенно пугающему взрослому мужику и примусь просить его о помощи… Я бы не поверила.
Но сейчас я не вспоминала предупреждений родителей о том, что мужчинам нужно только одно, и что доверять нельзя никому, и смотрела на этого огромного дворника, как на самого главного человека в своей жизни. Того, кто способен защитить.
Тем более, что он уже защищал, просто положив свои здоровенные руки на мою талию и придержав от падения.
А я бы непременно упала, потому что ноги подламывались от ужаса. Я не хотела даже представлять, что со мной сделает Марат, если поймает. И что сделает папа.
Последнее тем более удивительно, учитывая, что папа меня никогда и пальцем не трогал, хватало просто сурово сдвинутых бровей. Но страх был таким всеобъемлющим, что я едва осознавала себя.
И стремилась лишь поскорее скрыться, спрятаться, предчувствуя беду.
Именно потому так умоляюще смотрела в глаза этого дворника, невероятно яркие в полумраке, светлые такие, и, как казалось, добрые. И цеплялась за его грубую спецовку, словно за единственный якорь, без которого мою лодку унесет прочь, в шторм и беду.
– Пожалуйста… – я пыталась говорить как можно более убедительно, видя, что дворник не делал никаких движений навстречу, кроме тех первых мгновений, когда придержал за талию, не давая упасть, – пожалуйста… Меня ищут… У меня есть деньги, понимаете? Я вам отдам… Пожалуйста…
Дворник стоял, смотрел на меня внимательно и спокойно, я видела, что у него чуть расширились зрачки, став черными на контрасте с светлой голубой радужкой, но, кроме этого, никаких признаков того, что он меня услышал и поможет, не было.
Тут позади нас послышался шелест шин, и внутренний двор осветили фары. Мы стояли немного в стороне, и пока что были незаметны, но до того, как меня найдут, оставалось совсем недолго.
Дворник чуть вздрогнул, моргнул, словно только что был под гипнозом, немного сильнее сжал мою талию, и я нелепо и не вовремя подумала, что у него, должно быть, пальцы соединились, настолько большие ладони…
А затем он, прищурившись, глянул поверх моей головы, на въезд в арку, и кивнул.
– Пойдем.
Отпустил меня и мотнул головой куда-то вглубь двора, к подъезду.
Я пошла. Не думая, что это может быть куда опасней Марата и его друзей, опасней гнева папы.
Почему-то я поверила этому большому человеку, не задавшему ни одного лишнего вопроса. Это странное чувство, я так и не смогла его для себя осознать, просто так бывает, когда подспудно понимаешь, что человек надежный. Что не обидит. Не обманет. Возможно, это и наивно, учитывая, насколько я неопытна и мало чего видела, но в тот момент мне казалось, что я поступаю единственно верно.
Подъезды в этом доме были оборудованы высокими крылечками, потому что весь первый этаж был отдан под магазины, парикмахерские и различные сервисы, а потому фактически первый жилой этаж был вторым. И место, куда вел меня дворник, находилось как раз сбоку от высокого крыльца подъезда. Небольшая железная дверь, которую он открыл своим ключом.
Распахнул и посторонился, пропуская меня вперед.
Помедлив, я все же зашла. Решиться мне очень помог визг шин за спиной.
Дворник зашел следом, но свет не стал включать, просто подсветил фонариком от сотового пространство.
Неожиданно большое.
Комната, с двумя топчанами, стол посередине, два стула перед ним, и две двери еще, ведущие непонятно, куда.
– Свет пока не будем включать, – тихо прогудел он мне в спину, заставив испуганно поежиться, – а то могут заметить… Так-то с улицы не видно, но мало ли… Проходи, сядь на стул.
Я послушно прошла и села, повернувшись к хозяину помещения. Он в этот момент погасил экран телефона, погружая нас в полный мрак.
И замер, не двигаясь с места и прислушиваясь к происходящему на улице.
И я прислушалась, но ничего, кроме собственного бешено стучащего сердца, не услышала.
Да это и не удивительно: помещение было примерно квадратов пятнадцать, и я сидела у противоположной к двери стороны. А вот дворник стоял прямо у входа.
Я старалась дышать потише, ощущая навалившуюся темноту почти физически. Она сгустилась вокруг, упала на плечи, и невозможно хотелось закрыть глаза, да и вообще оказаться у себя в комнате, забраться под одеяло и осознать, что все происходящее – страшный сон. И скоро я проснусь, и мама внизу будет ждать с завтраком, а папа улыбнется и потреплет по макушке…
Ощущение того, что все потеряно, что никогда больше в моей жизни не будет такого светлого утра, такого беззаботного, счастливого времени, да вообще больше не будет дома, где я могла бы чувствовать себя в безопасности, навалилось на плечи вместе с темнотой, и я даже не заметила, что по щекам начали катиться слезы.
А вот дворник каким-то образом заметил.
Он неожиданно оказался совсем рядом, огромная бесшумная тень в мраке, прошептал:
– Ты чего? Испугалась? Не бойся, они не сюда не зайдут…
Я, почувствовав чужое участие, только сильнее залилась слезами и хлюпнула носом.
И через мгновение оказалась в крепких, горячих руках.
Мужчина поднял меня со стула, сел на топчан и устроил на коленях, словно маленькую.
Прижал к груди и принялся гладить по голове, что-то утешительно бормоча и позволяя заливать слезами спецовку.
И в этот момент, в его руках, я почувствовала то самое, казалось бы ушедшее навсегда, состояние спокойствия, надежности и даже, наверно, счастья…
Он гладил по голове, что-то бухтел, а я прижималась щекой к его груди и слушала, как мерно, спокойно бьется мощными толчками сердце в груди. И этот ритм убаюкивал, успокаивал и дарил веру в то, что все будет хорошо.
