Я вздыхаю, провожу ладонью по волосам, стягивая вниз резинку для волос и высвобождая косу. Болит затылок, и ноют виски…
А еще больше сердце ноет. Вот я дура, все же!
Никакой от меня помощи!
– Нет, – признаюсь я, – просто подошел и за руку утащил в машину…
– Понятно… – кивает Ланка, – хорошо, что сразу мне набрала… Я успела попросить Олю, чтоб пропуск мой прибрала и вещи в шкаф запихала. Она меня уже отметила на выходе… Ночная смена не проверяет…
Я выдыхаю чуть-чуть. Может, все не так жутко?
И я умудрилась хоть немного исправить то, что натворила?
После того, как пришла в себя в старом, заросшем сквере, я первым делом попросила у сидящих рядом мужичков телефон позвонить и набрала Ланке. Кратко обрисовала ситуацию, и она, сухо выматерившись, приказала ехать домой.
Я и поехала.
На троллейбусе, зайцем, постоянно осматриваясь и пугаясь собственной тени.
Хорошо, что у нас не все троллейбусы оснащены кондукторами, и мне повезло именно с таким.
Добиралась я из нового в старый не особенно долго, но по темноте идти было страшновато.
Дома оказались только Ланка с Вальчиком, ее мерзкого Сергея не было, и я посчитала это удачей.
И вот теперь сижу, смотрю на странно, безжизненно равнодушную Ланку… И молчу.
Потому что все, что могла, сказала.
И все, что могла, сделала.
И то, и другое – отвратительно получилось. Так что лучше сидеть и не отсвечивать.
А вообще, молодец я, хотела сестре помочь, освободить ее от лишних забот, и щедрой рукой добавила новых…
– Ты была в маске все время… – Ланка не спрашивает, рассуждает сама с собой, словно медитирует на что-то хорошее, уговаривает ситуацию сложиться правильно, в нужную сторону, но я вмешиваюсь все же, потому что врать и умалчивать нельзя:
– Нет… Витек видел… В лифте. И этот… Каз… Он снял, я же тебе говорила…
– Я имею в виду, что сильно не светилась под камерами, – поясняет Ланка, – в лифте, это, конечно, не особенно хорошо, но если смотрела вниз все время, и в косынке… Может, пронесет… Да и вообще… Пропуск мой дома, Оле потом надо будет три смены отдать… Но она – баба душевная, меня не сдаст, знает мою ситуацию… Да и я сама ее так выручала тоже, так что… А то, что Витек этот тебя поймал… То мало ли, кого он поймал? Кто-то прошел на этаж, ходил в форме уборщицы… Мы ни сном, ни духом… Если будут сильно цепляться, то пусть свою систему безопасности шерстят… Конечно, тонкий момент, что я зашла, а не вышла… А пропуск отмечен. По камерам если смотреть, то выпадает это… Но, я думаю, не сильно будут цепляться… Мы с Олькой фигурами похожи… Ты же ничего такого, да?
– Вообще ничего! – торопливо уверяю я, – вообще! Он просто… Он так смотрел, Лан… Я испугалась…
– А чего испугалась-то? – через силу улыбается Ланка, – Каз – мужик видный… И богатый. У тебя мордашка приметная… Вот и приметил. Может, что и получилось бы… Хоть у одной из нас…
– Нет… Мне он не понравился… – отнекиваюсь я, отворачиваясь в сторону, – я так не хочу…
– По любви хочешь? – усмехается Ланка, – не надо по любви. Любовь – такая дрянь… Голову мутит, а потом только с похмелья тошнит. За деньги лучше. По крайней мере, тут гарантия, что не просто так. Что что-то у тебя будет. Материальное. А не только слова красивые и обещания. Я бы сейчас кому угодно дала, только чтоб Вальчика моего… Но мне не предлагают…
– Прекрати, – пробормотала я, краснея от откровений, которых вообще от Ланки не ожидала. Она же… Она всегда хотела любовь, платье чтоб белое… И на руках носили… Мы с ней, девочками-подростками, мечтали об этом. И Ланка точно знала, чего хочет. Помню, я даже платье рисовала по ее рассказам, и мы мечтали, что, когда она будет выходить замуж, свадебный наряд сошьет по моим эскизам…
На глаза внезапно наворачиваются слезы, так становится жалко нас с ней, таких наивных, таким глупых.
Таких счастливых.
– Помнишь, мы сидели у моря и говорили, кто во сколько выйдет замуж? – вопрос срывается неожиданно даже для меня самой, и Ланка замирает, глядя на свое черное, тусклое отражение в оконном стекле. И глаза у нее блестят.
– Дуры такие… – отраженное лицо моей сестры прорезает горькая, пугающая усмешка, – лучше бы о чем другом…
– Лана… – я встаю, порывисто обнимаю худые, поникшие плечи, – Лана… Все еще будет, слышишь? Все будет хорошо!
– Ага… – слабо отвечает она, – у меня уже все хорошо. Отлично, прям. Главное, чтоб у тебя такого же “хорошего” не было…
В этот момент мне до безумия хочется сказать ей, что у меня уже такое “хорошее” было. И теперь в кошмарах приходит не реже одного раза в неделю… Но молчу.
Не нужны моей Ланке еще и эти признания. Своей горечи хватает.
Мы стоим с ней, обнявшись и глядя на наши отражения в оконном стекле. И мне почему-то кажется, что в этот момент мы все больше похожи на тех двух нежных мечтательниц, которые делились друг с другом тайнами. И думали, что впереди у них только светлое все.
– Дуры мы, да Марусь? – тонко ловит мой настрой Ланка, – дуры… Но я так рада, что ты приехала…
Это признание дорогого стоит, и я, всхлипнув, сильнее стискиваю ее в объятиях.
И вздрагиваю, когда тишину прорезает трель дверного звонка.
Мы пару секунд испуганно таращимся на наши отражения в стекле, словно не веря в то, что услышали. Пока звонок не начинает снова работать.
– Может, это Сергей? – почему-то шепотом спрашиваю я.
Ланка мотает головой:
– Нет, он в ночь поменялся… Пойду посмотрю, а то Вальчика разбудят. Ты сиди здесь, поняла?
Я послушно сажусь на стул и с тревогой прислушиваюсь к звукам у входной двери.
Вот Ланка медлит, смотрит в глазок, наверно… А затем, даже не спросив, кто там, открывает дверь!
Может, подруга к ней пришла? Или соседка?
Чужим бы она не стала так открывать…
Я кладу ладонь на грудь, ловлю дикий стук сердца, пытаясь убедить себя, что тревога ложная, и чувствую, как оно замирает, когда слышу от дверей знакомый низкий голос…
Глава 13
Все внутри становится каменным, тяжелым, дышать не дает, думать не дает, до такой степени страшно!
Потому что там, у порога, стоит Каз, тот самый Каз, от которого я сегодня едва смогла убежать…
Не смогла, выходит…
Паника, нарастающая волной изнутри, диктует необходимость побега. Ну, или, хотя бы, куда-то спрятаться…
Ловлю себя на том, что даже осматриваю кухню, прикидывая, под стол залезать, или, быть может, в шкаф? Ага, навесной…
И так стыдно становится сразу же!
Глупость какая, бог мой…
Надо, наверно, наоборот, выйти, не оставлять Ланку опять один на один с проблемами, с опасностью…
Надо. Но ноги каменные до сих пор, не идут.
Только слушаю тихий разговор у двери, пытаясь вычленить слова, фразы…
– Нет, – голос Ланки, ровный, спокойный, усталый такой, – я сегодня отработала, как обычно… И все. Вернулась несколько часов назад. Вам надо точнее?
– А ваша напарница? Марина? – Каз говорит тихо, приглушенно, и от этого его голос вибрирует, словно рычание дикого зверя. Который сдерживается. До поры, до времени…
Меня продирает этими низкими частотами, угрожающими, подавляющими, вцепляюсь в столешницу, чтоб удержаться на плаву, на поверхности реальности.
Одновременно пытаюсь дышать, чтоб унять это рабское, животное в себе, то, что когда-то сумел проявить и воспитать Алекс… Нет, голоса у них не похожи… Наверно, если бы Алекс говорил вот так же, как Каз сейчас, с такими же угрожающе-вибрирующими интонациями, я бы… Я бы и дальше подчинялась. До сих пор бы подчинялась…
– У меня нет такой напарницы, – так же спокойно отвечает Ланка, – только Ольга… Она сегодня, насколько я знаю, не работала… Но наши графики иногда совпадают… А что случилось, Казимир Андрианович? Что-то пропало?
– Можно сказать и так… Позволите пройти?
Ой…
Еще раз бегло осматриваю кухню.
Даже в окно не прыгнуть, третий этаж!
– Нет, – голос Ланки так же сух и спокоен, – у меня ребенок спит. Его нельзя беспокоить.
– Я не побеспокою… Просто неудобно тут, на пороге…
– Мне удобно. Простите, Казимир Андрианович, но я пущу вас только при условии ордера на обыск.
– Какая вы… – хрипит Каз, – неприступная… Не боитесь потерять работу?
– Боюсь, – спокойно отвечает сестра, – но не до такой степени, чтоб терять уважение к себе. Мой сын – инвалид, его очень сложно уложить, и, если проснется, то сложная ночь мне обеспечена… Хотя, вам эти трудности вряд ли знакомы… И я не понимаю причин вашего визита в такой поздний час.
– Мне нужно узнать, кто сегодня вечером был вместо вас на смене, Светлана, – перебивает ее Каз, и мне становится дурно. До тошноты. Не прокатила наша конспирация… Сейчас он уволит Ланку. Просто уволит! Или еще чего хуже, повесит на нее что-нибудь!
– Сегодня на смене была я, – немного удивленно и совершенно спокойно отвечает Ланка, и я поражаюсь ее нервной системе. Я тут уже практически на полу в лужу растеклась от ужаса, а она стоит себе невозмутимо, находит силы противостоять давлению… А ведь Каз не только голосом давит. На нее.
Стоит лишь представить себе, как он стоит у порога, опираясь плечом о косяк, высоченный, поджарый, хищный, словно волк, как смотрит на нее тяжелым, жутким взглядом…
Он ведь может и не спрашивать разрешения!
До меня доходит это с опозданием, и сразу лоб покрывается холодным потом.
Он ведь может просто зайти! Кто ему запретит? Ланка? Смешно… И плевать ему на ее ребенка, на мужа, да на все плевать, боже мой!
Такие люди не видят препятствий!
Почему же стоит? Почему разговаривает?
– Но, кроме вас, еще кто-то был, – говорит Каз, настойчиво очень, – невысокая девушка, с темными глазами, такими большими, ресницы длинные… И губы пухлые… Скулы высокие…
– Не знаю, о ком вы говорите, – перебивает его Ланка, – я таких не знаю. Я пришла сегодня на работу, как обычно, отработала свою смену и ушла… У вас же есть записи с камер слежения? Можно проверить…
– Мы проверили, – отвечает Каз, – и там не видно, чтоб вы работали… Зато видно, что вы, или похожая на вас девушка вышла из подсобки и тут же была перехвачена моим человеком. И уехала с ним.
– Ну вот у этого человека и спрашивайте, я тут причем? – равнодушно говорит Ланка, – я не знаю, кого там перехватил ваш человек, я совершенно спокойно отработала… Правда, свет пару раз гас по всему этажу… Не очень удобно было работать… Но это уже вопросы не ко мне…
– То есть, вы никого не видели больше? – спрашивает Каз, – и с моим человеком, отправленным специально, чтоб привезти уборщицу в клуб к Тагиру Хасановичу, не встречались?
– Нет.
– Вы уверены? Светлана, если я выясню, что вы обманывали…
Ох… Я нахожу в себе силы, наконец, чтоб подняться и даже сделать несколько шагов в сторону двери.
Надо признаться.
Надо самой.
Хватит уже за спиной сестры сидеть! Ей и без того достается!
Цепляю чашку, она летит со стола и разбивается.
Звон в тишине квартиры звучит настолько остро, словно чашка эта, упав, меня напополам разрезает!
Замираю, в ужасе закрывая рот ладонью.
– Ну вот, вы разбудили сына, – с досадой говорит Ланка, – прошу вас уйти!
– Ладно… Но я предупреждаю вас, Светлана…
– Ох, да увольняйте, бога ради! – отвечает сестра, и я тут же, придя в себя, бросаюсь к двери, – только уйдите сейчас!
Нет! Нет-нет-нет!
