Как выяснилось, именно бабла. И это ударило больнее всего. Потому что Серого я знал еще пацаном. Таким же, как я и был когда-то, детдомовским волчонком. Вытащил его с улицы, доверял. Сделал своей правой рукой практически… А он…
Он тоже кричал, что не виноват. Что бес попутал. Что…
Еще что-то там кричал.
А я смотрел на него и вспоминал глаза Ани, в нашу последнюю встречу. Когда, уверенный в том, что она – тварь, шпионка московских, которые и стояли за Шишком, я все же не смог сдержаться, не смог себя остановить.
Слишком больно мне было почему-то.
Слишком остро.
Я смотрел на нее и видел перед собой змею, радужную, дьявольски заманчивую, искрящуюся на солнце драгоценной игрушкой. Той игрушкой, которую хочется забрать себе. Спрятать у сердца подальше от чужих глаз.
А она тебя жалит в благодарность, за то, что поделился своим теплом, отдал часть своей души. Жалит так, что мертвым себя чувствуешь сразу же.
И все, что ты делаешь потом, ты делаешь уже мертвым.
Я должен был ее закопать там же, в доме, в ту же секунду, как Шишок посоветовал оглядеться по сторонам, в поисках крысы, посмотреть в близком окружении. А Серый сунул липовые данные экспертизы, что в принесенных Аней фотках – липа.
Из этого было кристально ясно, что Аня – тварь, а я – лох, пригревший змею на груди.
Тварь нужно было закопать.
И я шел, чтоб это сделать.
Шел и запрещал себе думать о нашей единственной ночи, безумной и, как мне казалось, искренней. По крайней мере, с моей стороны.
Потому что змее хватает одной секунды, чтоб в самое сердце.
Ане тоже не понадобилось много времени.
Я шел, а в груди болело, отмирая, то, что, казалось, давно уже мертвое. Она оживила. Она и убила.
Глава 11
Тоскливые глаза Жеки возвращают в реальность, мою сегодняшнюю реальность, которая – полное следствие той, давней ошибки.
Не тупани я тогда, перепроверь все еще пять раз, закажи отдельное, дополнительное исследование принесенных Аней файлов на их подлинность… Не было бы этих гребанных шести лет вытягивания нервов по нитке, ее бледного холодного взгляда в тот день, после того, как я повел себя неправильно, по-скотски повел.
И ведь не оправдаешься тем, что я ее на тот момент еще пожалел! Что будь кто другой, я бы…
А ее отпустил. Помял, конечно, жестко, не смог сдержаться. Выместил на ни в чем не повинной девочке свою злобу на тварь-судьбу, в очередной раз показавшую свой твариный оскал.
А еще обиду свою и разочарование. Не Аней даже, нет.
Собой.
Я же тогда, себя унижая, покупал ее.
Знал, что подлая змея, что спит, наверняка, или с Шишком, или с кем из московских. И что после кого-то из них в мою постель легла. От осознания этого мутило голову таким жесткачом, что все, кто был рядом, просто кеглями отскакивали от меня в разные стороны!
И все равно, несмотря ни на что, предложил Ане остаться.
И готов был платить.
Пусть продажная шкура, пусть! Я заплачу! Потому что засела в сердце, куснула, яд свой распространяя по телу, не вытравишь!
Это была агония.
И мне хотелось ее продлить. Самоубийство. Я понимал это. И не желал останавливать ничего.
Первый раз со мной такое было.
Первый и последний.
Я не знаю, что делал бы, если б Аня тогда… Согласилась.
Если бы она, после той жести, что я с ней сделал в постели, после моих слов, моих обвинений, сказала “да”…
Верней, знаю. Конечно, знаю.
Она бы мне полностью руки развязала этим.
И Тагир Хазаров стал бы худшей версией того Хазара, которым мамаши пугают детишек в нашем городе. Холодной, расчетливой тварью, умело идущей по головам и закапывающей всех, кто косо посмотрит, в ближайшем подлеске. И это не фигура речи вообще!
Я бы не отпустил Аню.
Пока не наигрался бы. Пока не получил от нее все, все те эмоции, которых так жаждал. А потом… Потом бы я играл с ней просто потому, что она позволила. Она дала мне эту власть над собой. Она оказалась той шкурой, которой нельзя верить. Лишний раз подтвердила мою теорию о том, насколько мир вокруг паршивый.
Только теперь я понимаю, что сделала Аня тогда, шесть лет назад, отказавшись от меня и моего щедрого, в кавычках, предложения.
Буквально плюнув мне в морду.
Развернувшись и гордо выйдя за ворота тем утром.
Она мне жизнь подарила.
Она меня мне подарила.
Себе сделала больно, потому что я глаза ее помню. И ночью той. И утром, когда с Ванькой прощалась, зная прекрасно, что больше не увидит его никогда. Что я не позволю. Она не стала обвинять в их расставании меня, придумала какую-то историю, в которую Ванька, лишний раз доказывая, что вообще не дурак, не поверил. Но обиделся. Потому что ребенок. И потому что Аня – первая, кто поверил ему, полюбил его так, как мать должна любить.
И он ее полюбил. И потому не захотел прощать предательство. А он считал, что она его предала тогда.
Мой сын в этом очень похож на меня.
Ане трудно пришлось.
С нами обоими.
Но она справилась, моя женщина. Навсегда моя.
Женщины мудрее мужчин. Они умеют не только слепо ненавидеть, яростно мстить, больно бить в самые уязвимые места. Но и прощать. Терпеть бесконечно. Любить самозабвенно. И дарить тебе жизнь. Во всех ее проявлениях.
Я не верил в это. Не думал об этом.
До появления Ани в моей жизни.
И вот теперь какие-то уроды пытаются снова использовать ее в своих целях. Чтоб добраться до меня.
Эти уроды не понимают, что Аня – не мое уязвимое место. Она – мое самое сильное место. Несмотря ни на что.
Но это не значит, что я не вкопаю в землю любого, кто попытается посмотреть на нее косо.
Шевелю пальцем, и Миша срывается с места.
Отворачиваюсь, перевожу взгляд на окно, прикуриваю, особо не вслушиваясь в хруст, звуки ударов и утробный вой за спиной.
Я не наслаждаюсь страданиями других, что бы там про меня не терли в городе. Но часто сила – единственное, что понимают твари, решившие, что они хитрее всех.
– Хаза-а-ар… – ноет Жека, – за чтоо-о-о?.. Я же никогда… Никогда…
Мне не интересно, что он там никогда.
Никогда не предавал?
Все бывает в первый раз.
Хруст становится интенсивней, и я думаю, что Мишу пора тормозить, а то перестарается. Нет в нем меры, нет понимания момента.
Был бы тут мой друг Каз, большой умелец раскалывать людей на мелкие детали, даже особо не применяя силу, чисто на одном запугивании и ловле на нестыковках в легендах, то все бы было быстрее. И бескровней.
Но Каз умотал со своей женой в Европу, на какую-то выставку. Верней, выставлялась его женщина, довольно известная у нас в городе и не только в городе художница, а Каз тупо не отпустил ее одну. Он вообще с нее глаз не сводил ровно с того момента, как увидел. И правильно делал, кстати. Молодец.
Я, вот, ступил. А он не до такой степени параноик, да.
И теперь, как результат, его женщина с ним, любит его, утешает ночами, ждет дома, греет постель. Родила детей.
А я…
А я расплачиваюсь за свои грехи.
– Хаза-а-ар…
– Миша, – негромко зову я, и мой помощник понятливо снижает градус общения.
За спиной становится тихо.
Подозрительно тихо. Поворачиваюсь, вздыхаю про себя.
Картина маслом: Жека валяется на полу в собственной кровище и соплях, Миша с невозможно удивленным видом стоит напротив.
– Это… Хазар… – растерянно бормочет он, – я того… Не сильно и ударил…
Смотрю на чуть подрагивающие ресницы Жека. Притворяется, твареныш.
Но с Мишей поделиться этим наблюдением не успеваю, в дверь аккуратно скребутся.
– Тагир, ты говорил, соединять… – в приоткрытую дверь просовывается рука с телефоном.
Смотрю на абонента.
К месту, да.
– Слушаю.
– Тагир, – на всю комнату разносится голос подчиненного Жеки, Володи, – ты просил проверить счета… Я тебе скинул, смотри подробно транши от вчерашнего и третьего дня. Контрагентов тоже вычислил. Они в прикреплении. Прямо сейчас посмотри, это важно.
Отключаюсь, открываю присланные файлы. Читаю.
Закрываю.
Присаживаюсь на корточки перед по-прежнему притворяющимся Женьком:
– Знаешь… Я с бабами не воюю… Но для тебя сделаю исключение.
Он открывает глаза, и столько в них ужаса, что, будь я послабее нервами, прямо посочувствовал бы.
Но мне на его нервы плевать.
А вот на то, что с моих счетов бабло сливалось в один интересный карман, не плевать.
А еще интересней, кто же это Жеку прихватил на горячем и заставил сделать то, что он сделал?
И, черт, надо все-таки звонить Ару и вытаскивать его зад из теплого семейного гнездышка. Потому что в моей империи завелись крысы.
И надо их ловить.
Глава 12
– Ну ты даешь… Ты вообще с нее не слезаешь, что ли? – Каз ржет с экрана ноута, а ощущение, что прямо тут, в кабинете, находится.
