– Вам не нравится, как устроен мир?
Хель велела мне в ухо: «Скажи, что все нравится!»
Но на меня пялились как минимум двадцать пар прифигевших глаз – и с языка само собой сорвалось:
– Против мира ничего не имею. Но зубрить, кивать и задницы лизать – да, не люблю.
Кинул им пас: задавайте вопросы про школьные подвиги.
Но нет, не стали. Вместо этого узкоштанный сочувственно произнес:
– У вас есть ощущение или убеждение, что вы в чем-то необычайно одаренный, талантливый человек?
Я честно ответил:
– Ясен пень. В серую массу точно не вхожу.
Краем глаза увидел: мадре встревожилась. Положила мне руку на колено, всунулась:
– Вы же знаете нашу школу. Там всех пытаются стричь под одну гребенку.
– Я разве предоставлял вам слово? – рыкнул на нее Крокодильчик и продолжил буравить меня глазенками из-под шапочки: – У вас есть убеждения, которые кажутся окружающим необычными, причудливыми?
– Тут вы правы, я не по мейнстриму. – Чего еще отвечать, если у них моя школьная характеристика?
– Чем выделяетесь? – заинтересовалась олдовая.
Хотелось мне рассказать про Хель и про то, что лучше меня в скандинавской мифологии никто в школе не разбирается, но решил менее стремный вариант:
– По ночам люблю один в лесу гулять. Сенеку цитирую.
Один из студентов не удержался:
– В натуре? Сенека нравится?
Я хмыкнул:
– Да не. Доклад про него делал. А память хорошая. Залипло кое-что. Теперь есть возможность попонтиться.
Айболитик строго велел:
– Продолжайте, Меркулов.
– Ну… Первый концерт Чайковского однажды выслушал. От начала и до конца. Зашло нормально. И вуз выбрал актерский. «Неподходящий для мужчины», – спародировал скрипучий голос нашей школьной психологички.
– Кто ваш любимый писатель? – заинтересовалась пожилая.
– По приколу говорю, что Сенека. Но по правде – Лермонтов.
Студенты из «амфитеатра» смотрели как на полного дауна. Молодая прихлебательница сочувственным тоном произнесла:
– Похоже, вы действительно не вписываетесь в традиционные рамки.
Я ухмыльнулся:
– Лермонтов – как и его Печорин – в них тоже не вписывались. Но это им не помешало свое место в истории занять.
– То есть вы, как Печорин, – вцепилась старая карга, – противопоставляете себя всему миру?
– А разве подростки бывают другими? – опять вставила комментарий мадре.
– Боже! – Главный закатил глаза к потолку. – Парню практически восемнадцать лет! Позвольте ему самому отвечать!
Я и ответил:
– В определенной степени – да, противопоставляю.
– Вы лучше, хуже или вы – просто иной? – влез какой-то дрищ из «амфитеатра».
– В плане оценок – хуже. Мне банально плевать на это дерьмо.
– А в чем лучше?
– Да хотя бы в том, что вижу, чего не видят другие.
– Что, например? – вкрадчиво спросил Крокодильчик.
Выглядело так, что ему реально интересно. И хотя Хель кричала в ухо, что нужно молчать, меня понесло:
– Ну вот взять нашу классную. На словах называет исключительно «котики» или «деточки». Хотя на самом деле хочет, чтобы мы побыстрей сдохли в муках. Все. Даже ее якобы любимые отличницы.
Молодняк за спинами врачей смотрел на меня с настолько неприкрытым интересом, что я добавил вишенку на торт:
– И никто не видит змей вместо ее волос. Но достаточно слегка расширить сознание, чтобы понять: типичная горгона Медуза.
– Постойте-постойте. – В голосе Главного зазвучал просто жгучий интерес: – А эти змеи – они как выглядят?
– Типа гадюк. Серенькие такие.
– Филя, заткнись! – Мадре совсем забыла о приличиях.
Блин, а она ведь права.
В классе-то давно знали: когда Фил Меркулов втирает дичь – это в целом обыденно и не означает, что я крейзанутый. Только новенькие поначалу обалдевали. Но эти-то меня впервые в жизни видят! И по профессии они – мозгоправы.
Я спешно дал задний ход:
– Не в том смысле, что я реально вижу змеюк. Я вызываю их – исключительно в своем воображении.
– А змеи себя как ведут, когда вы их представляете? Просто смотрят – или, к примеру, шипят? Пытаются напасть? – спросила вдруг карга.
– Они и ядом брызжут, и укусить могут.
Я встретил отчаянный взгляд мадре и поспешно добавил:
– То есть я их себе представляю такими. Когда фантазирую. В реальности никаких змей, понятное дело, не существует.
«Поздно, Фил», – шепнула мне в ухо Хель.
– Придумывает человек, понимаете? – вставила мадре очередную ремарку.
В этот раз «главарь» ее обрывать не стал. Сказал примирительно:
– Хорошо, давайте оставим змей. Скажите, Филипп, вам приходилось видеть какие-то еще необычные вещи? Например, грозу посреди солнечного дня? Таинственное свечение в небе глубокой ночью? Или, может быть, у вас есть ангел-хранитель? И он что-то нашептывает вам в ухо?
«Не рассказывай обо мне!» – испугалась в моей голове Хель.
И я горячо – возможно, излишне горячо – начал уверять врачей, что сроду у меня не было никаких глюков. И голосов тоже.
– Хорошо. А как насчет интуиции? Случалось так, что вы знали: сейчас, допустим, произойдет что-то плохое? И оно действительно происходило?
Я снова вспылил:
– Блин, вы что, не читали законы Мерфи? Когда дела идут хорошо, что-то плохое должно обязательно случиться в самом ближайшем будущем! И да, когда я чувствую, что сейчас будет лажа, она всегда происходит. Для этого обязательно, что ли, быть психом? Лермонтов, если вы не в курсе, предсказал революцию, гражданскую войну, голод и тирана у власти. Только никто его в сумасшедшие не рядил.
– Вы хорошо знакомы с творчеством этого писателя? – мягко спросила пожилая докторша.
– Да. Но только не с тем, что в школе дают. Вот там – настоящий бред. Клинический. Писали в девятом классе сочинение. Тема – просто отпад. «Любовь к жизни в творчестве Лермонтова». Это ведь надо такое придумать? Какое, к черту, жизнелюбие, если человек уже в шестнадцать написал: «Пора туда, где будущего нет, / Ни прошлого, ни вечности, ни лет». А в двадцать шесть – с собой покончил.
– Что за чушь! Лермонтова на дуэли убили! Этот, как его… Мартынов! – возмущенно выкрикнула девица из-за спин врачей.
Я взглянул снисходительно:
– Милая дама, почитайте источники. На дуэли Лермонтов должен был стрелять первым – только намеренно пустил пулю в воздух. А дальше спокойно ждал своей смерти. Он хотел умереть. И заранее знал, что умрет молодым. И предсказал свою гибель. «В полдневный жар в долине Дагестана / С свинцом в груди лежал недвижим я; / Глубокая еще дымилась рана, / По капле кровь точилася моя».
– И вы одобряете его поступок? – поинтересовалась молодая врачиха.
– По крайней мере, понимаю. Лучше умереть молодым под звездным небом, чем от инсульта в душной палате.
– Вам самому хотелось умереть?
Хель предлагала мне постоянно, но рассказывать об этом, я понимал, нельзя. Поэтому решил пошутить:
– Прочекал все три крюка в квартире, но подходящего не нашел. Все какие-то хлипкие.
Озадачить целую свору психиатров у меня получилось: в кабинете повисло томительное молчание. И смотрели они одновременно с ужасом и с восторгом.
Так что я повел свой монолог дальше:
– Люди боятся смерти исключительно от невежества. А Сенека считал: смерть – это благо. Она освобождает от боли, болезни и старости, позволяет душе обрести покой. Боятся умереть лишь те, кто не понимает истинной природы смерти и слишком привязан к земным кэшам, шмотам и прочим профитам.
Тишина искрила – как во МХАТе за секунду до грома аплодисментов. Но молодая помощница Главного разрушила магию:
– Филипп, а ты сам пытался когда-нибудь умереть?
– Нет. Хотя Хель и уверяет меня, что в ее владениях совсем не страшно.
– Кто?! – пискнула врачиха.
Та, что постарше, пояснила:
– Это из скандинавской мифологии. Дочь бога Локи и великанши Ангрбоды. Правительница Хельхейма. Ты с ней знаком?
– Да. – Я покосился на перепуганное матушкино лицо и поспешно добавил: – Я ее во сне часто вижу. И никакая она, кстати, не двуликая, а красивая, с грустными глазами. И руки у нее нежные. Мы вместе спускаемся в ее царство, и там все абсолютно нормально.
– А голос ее ты слышишь? – уточнил Главный.
– Когда сплю – да. В реальности – никогда, конечно.
Хель – в моей голове – рассмеялась. Нежно, словно колокольчик. Но я упорно повторил:
– Никогда при свете дня ее не видел и с ней не разговаривал.
Троица за столом переглянулась. Молодая убежденно кивнула, взрослая помотала головой, что-то шепнула шефу. Слух у меня – огонь, так что разобрал: «Истерическая демонстративность. Невротические признаки. Не основания».
– Только отвечать за последствия я буду. Не вы, – раздраженно ответил «главарь» в шапочке с крокодильчиками. А дальше встал и внушительно объявил:
– Вот что, Филипп. Мы хотим тебя понаблюдать.
– В смысле? – опешил я. – На учет, что ли?!
– У нас в стране давно нет учета, только консультативное или диспансерное наблюдение, – заученно отбарабанила его молодая подлипала. – Но речь сейчас не про диспансер. Вам, милый юноша, настоятельно рекомендуется для начала полежать в больничке.
– Да идите вы в лес!
Мадре тоже разгорячилась, вскочила:
– Вы издеваетесь?! Какая больница?! Не можете отличить фантазера от настоящего психа?!
– Гражданочка, – устало обернулся к ней Главный, – разграничить креативное мышление и бредовые фантазии мы как раз прекрасно умеем.
– Что ли, не понимаете? Филя – артист, в театральный собирается поступать. И он просто в вас во всех аудиторию увидел! Дурака валял! Спектакль разыгрывал! Да и что криминального он рассказал? Можно подумать, вам самим никогда ерунда не снится!
– В дурку не пойду, короче, – подытожил я.
Мадре подхватила:
– Ни сын, ни я согласия на госпитализацию подписывать не будем.
