«Это хорошо», - подумал Смирнов, а вслух сказал:
- Еще раз — сожалею о случившемся. Никто не должен испытать такое… Держись, я с тобой!
- Спасибо, дядя Леша.
- Может, мне пока здесь пожить? — вдруг предложил Смирнов. — Моя на дачу махнула, дома никого, скукота. А так - всё веселее! Я знаешь какую шакшуку готовлю? Ты другой шакшуки больше есть не захочешь, обещаю!
Ему удалось разбавить атмосферу, Тимофей улыбнулся.
- Спасибо, дядя Леша! Но мне лучше пока одному.
- Уверен?
- Думаю, да. Не бойтесь, ничего я с собой не сделаю! Просто хочу мысли в порядок привести.
- Работать будешь? — аккуратно спросил Смирнов.
- Не знаю, - честно ответил парень. — Пока нет. Не хочу видеть ни Ходока, ни Дорогу.
- Конечно, отдохни, голову проветри! Я тебя навещать буду, не против? Да и так, звони в любое время, хоть ночью. Но шакшуку я тебе все же приготовлю! Приду — и приготовлю! Не отвертишься!
Тимофей вновь улыбнулся, на сей раз улыбка вышла светлой, мальчишеской.
Они распрощались. Выходя из комнаты, Смирнов уже раскладывал ситуацию по полочкам. Он точно знал, что скоро Тимофей сам позвонит ему.
Ходок не любил долго ждать.
2.
Тимофею снился сон, что он сбежал от пятой платформы. Он уехал на автобусе подальше от желтого стального существа с блеклыми глазами, подальше от ржавого хребта, тянущегося от горизонта в бесконечность. Уехал из города, скрылся в лесу, плакал от страха и стыда.
Конечно же, такого не могло случиться на самом деле. Его бы сняли с автобуса без чувств и доставили обратно — проверено и не раз. Как бы он не пытался, пешком ли, на велосипеде или на автомобиле, результат был одинаков — убегающая из-под ног реальность, тьма и пробуждении под пристальными взорами врачей или неравнодушных попутчиков.
Пятая платформа не отпускала его. Пятая платформа, город — и желтое железное существо, оседлавшее ржавый хребет.
Тимофей проснулся и какое-то время лежал, уставившись в темный потолок, по которому гулял тусклый свет фонарей. Сквозь приоткрытое окно доносились звуки далекого вокзала — лязг сцепок, бессвязный говор диспетчера, резкий гудок поезда.
Тверь - распределительный узел железнодорожной цепи, распределяющий живой ток по направляющим проводам. С одной стороны слепила сиянием Москва, с другой — гремел тяжелый Питер. И можно скользить по этим проводам, от северного моря до южных ночей, от чужой речи до чужих берегов! Радоваться движению, переменам, свободе!
Можно всем - но только не ему. Не его отцу, деду, прадеду и бог весть еще скольким родам в глубину лет. Потому что четыре платформы с блестящими рельсами, бегущими в разные стороны — не для них. Их точка схождения — пятая платформа. И Тихий Ходок, сам решающий куда ехать.
Тимофей сел, опустил ноги на пол. Взгляд сам собой упал на пустую кровать напротив.
Нет, на ней не появилось никаких фантомов, призрачных видений, наложенных воспоминаний. Кровать как была, так и осталась аккуратно заправленным голым пространством, новой холодной деталью в старой квартире.
В последнее время отец редко ночевал дома, практически всё время проводил в рюмочной. Напивался до беспамятства, потом шел на «пятую», кричал, выл в сторону уходящих в темноту путей. За ним приходил Тимофей, забирал домой. Потом они работали, зачастую молча, будто стыдясь друг друга. Вечером расходились. И всё по новой.
Дядя Леша считает, что отец сломался после смерти жены. Но Тимофей помнил другое — отец всегда был сломлен, только та трещина скрывалась глубоко, под одеждой, кожей и костями. Но она была там, ждала своего часа. Который, конечно же, пришел.
Отец боялся Дороги. Боялся и ненавидел Ходока. И этот страх в итоге, свел его в могилу. Если бы нем мать, он бы уже давно так поступил.
Тимофей встал, прошлепал босыми ногами по полу и подошел к приоткрытому окну. Налег животом на широкий подоконник и выглянул на улицу.
Снаружи тянуло спасительной ночной прохладой, пахло остывающим металлом и креозотом. С пятого этажа открывался вид на небольшую детскую площадку, дорогу и дребезжащий пешеходный мост, перекинутый через железнодорожные пути. Блестели огнями фонари, вдалеке проносились фары редких машин.
Тимофей посмотрел налево.
Одна из веток железной дороги изгибалась туда, за черную полосу забора, в густую тьму, которую была не в силах разогнать одинокая бледная лампа над полосатым шлагбаумом. Где-то там находились горб старого технического бокса и серые плиты короткой платформы с выцветшей жестяной «пятеркой» на указателе.
И пусть из окна не должно было быть видно, но Тимофей готов был поклясться, что заметил, как на короткий миг свет лампы отразился от двух стеклянных глаз, что смотрели на него в ответ.
- Я тебя не боюсь, - прошептал он.
Выпрямился и вернулся в постель.
Еще оставалась надежда на хороший сон.
* * *
Пятиэтажный «Париж» привычно гудел многоголосьем, шаркал по коридорам и хлопал дверьми многочисленных комнат. Тяжелый пар мешался с запахом горелого масла, оседал глянцевой мокротой на зеленых коммунальных стенах. В проплешинах осыпавшейся штукатурки проглядывал рябой кирпич бордового цвета.
Тимофей запер дверь на два оборота, кивнул соседу, курящему в прокопченную форточку в конце длинного коридора. По слишком вычурной для тривиального жилого дома чугунной лестнице с «шишечками» спустился на улицу, щурясь от яркого солнечного света.
Дворы Пролетарки - мрачный массив фабричных построек эпохи умирающей Империи, всегда казался Тимофею холодным и гнетущим, пусть и не лишенным определенной привлекательности. Красно-серая палитра равняла роддом и школу, жилые казармы и старые склады, а прямые и рубленные улицы вели от заплывшей кустарником Тьмаки к пахнущей дегтем и металлом железной дороге. Некогда — центр и смысл жизни целых поколений, ныне — обитаемый памятник, пребывающий в перманентном саморазрушении.
Здесь до сих пор у старой проходной можно было услышать звон потерявшегося в тумане трамвая, в старой школе по ночам слышен детский смех, а сквозь дыры в поросшем деревцами куполе астрономической башни ночами видны чужие звезды. Время от времени кто-нибудь пытался найти кирпич с золотыми клеймом Саввы Морозова, но Тимофей точно знал, что это всего-лишь миф.
Он свернул к Воскресенскому собору и пошагал вдоль высокой белой стены, слушая, как хрустит песок под кедами, как стрекочут в сухой траве кузнечики. Мимо прошуршала машина, солнечные блики запрыгали по стеклам и зеркалам. Совсем недалеко шумел проспект, но звуки казались приглушенными, словно тонули в горячем вязком воздухе.
Сегодня утром он впервые ощутил Зов, о котором так часто рассказывали отец и дед. Сосущее, навязчивое ощущение под ложечкой, будто что-то забыл, что-то не доделал. Наверное так, бросившие курить, ощущают внезапную потребность в сигарете.
В этот раз удалось легко отмахнуться, отвлечься. Но дальше будет сложнее. Каждый день будет всё больше и больше наполняться тревожностью, пока не перерастет в неутолимую жажду, в болезненную ломку, которой практически невозможно сопротивляться. Тимофей знал это наверняка — он видел всё своими глазами.
Но до недавнего времени не ощущал лично. Потому что раньше Ходок не разговаривал с ним.
А сегодня всё произошло, спутать невозможно. Это оказалось одновременно и страшно, и накатывала глупая радость от того, что его признали, отметили. Ведь, если быть честным, желание быть настоящим машинистом преследовало Тимофея с самого детства. С того самого момента, как он впервые увидел отца, большого и сильного, управляющего настоящим стальным монстром, что урчал и ревел от удовольствия, и послушно следовал по стучащим рельсам, убегающим вперед насколько хватало взгляда.
И вот теперь желание исполнилось.
Только Тимофей не был уверен, что всё еще этого хочет.
Он не заметил, как вышел к заброшенному и разбитому центральному стадиону, как миновал похожий на гигантский трамплин «ледовый дворец». Прошагал по узкой тропинке и, спрятавшись в тенях старого суворовского училища, оказался на Острове Памяти.
По левую руку, за часовней Михаила Тверского, блестела Волга. Справа, за изгибом Тьмаки, упирались в безбрежная голубое небо лепестки стелы Обелиска Победы.
Тверь. С первого взгляда похожая на другие провинциальные города — прижавшаяся к рекам, вырастающая ввысь на окраинах, неуловимо напоминающая соседей, но пытающаяся показать собственное лицо. Ставшая частью общей истории, но окончательно запутавшаяся в собственной. Донашивающая за старшими, и постоянно страдающая от недостатка внимания.
Хороший, славный город.
Наивный, недолюбленный ребенок, не раз обманутый, но всё еще живущий надеждами.
Впрочем, Тимофей знал и другую Тверь. Ту, с которой хотя бы раз сталкивались все местные, а также некоторые приезжие, оказавшиеся невольными свидетелями этих метаморфоз.
Здесь, от скрытых под тяжелыми фундаментами древних курганов до перекрашенных царских домов, от массивного ампира до готических башен — от восьмиугольного сердца до платформы номер «пять» - город расслаивался, преломлялся иными формами и пространствами, оживал странными созданиями и творениями. Такая Тверь не подчинялась законам одного мира, существовала сразу во множестве.
Не нужно обладать особыми способностями, чтобы увидеть, услышать и почувствовать это. Но Тимофей обладал — и видел, слышал и чувствовал чуть больше остальных.
Он перешел дорогу в небольшой сквер между мостами. С высоких барельефов на него взирали каменные звери, застывшие в разнообразных сценках. За ними, нависая с постамента, хмурился гранитный классик.
Сквер Крылова Тимофея любил. Очень камерный, расположенный почти в центре, но каким-то чудом хранимый от людских потоков.
Сюда его часто в детстве приводила мама. Здесь он всегда делал остановку во время прогулок.
Здесь было хорошее место.
В отличие от мрачного парка, расположенного дальше по дороге. Там коленопреклоненный безликий памятник зиял дырой в черной груди, через которое можно было делать из обычных предметов злые. Там, между и кругами и линиями, обитало нечто такое, с чем лучше не встречаться по ночам.
Тимофей выбрал пустующую лавку в тени, опустился на теплые доски. Выудил «капельки» наушников, выбрал на телефоне музыкальное приложение.
Уже который день в голове роились самые разные мысли, хотелось их разогнать, как-то упорядочить. Музыка всегда ему в этом помогала, особенно, если подобрать нужную.
Ветер качнул алыми бутонами на газоне, и Тимофей невольно засмотрелся на плавное движение. В ушах заиграла мелодия, легкая и красивая — что-то из старых советских фильмов. Остальной мир сразу отступил, предоставив Тимофея самому себе.
Вкрадчивый, но сильный женский голос пел про манящую дорогу, и про путь, который, несмотря ни на что, нужно начинать. Песня очень перекликалась с тем состоянием, что терзало душу в последнее время.
Тимофей не мог назвать свою жизнь безоблачной, в ней бывало всякое. Но вот такой тотальной неопределенности он не испытывал никогда. Казалось, самое плохое случилось когда ушла мама. Это не произошло «вдруг», тому предшествовала длительная болезнь. Но он до сих пор помнил утро, когда проснулся и с болезненной ясностью осознал образовавшуюся пустоту в привычной вселенной. Он не пытался как-то для оправдать этот факт, не выдумывал утешительных историй о загробной жизни, не утопал в жалости к себе. Мамы больше не было, и это произошло. Остались лишь память и долгая, тяжелая тоска.
Но жизнь продолжалась. Нужно было поддерживать отца, ухаживать за Ходоком, учиться в конце-концов. Со временем всё как-то выправилось, покатилось дальше.
И вот теперь — отец. Трагический, но, увы, предполагаемый итог. И Тимофей, как бы ни старался, ничего не смог с этим поделать. Невозможно спасти того, кто спасаться не хочет.
На сей раз тоски не было, только глухое, отупляющее принятие. И если отец, словно мучительно больной, получил желаемое освобождение, то Тимофей вдруг остался предоставленный сам себе. И оказался к такому не готов.
Был ли виной заразный отцовский фатализм, или нежелание вылезать из собственной раковины, но после школы Тимофей так и не нашел себе занятия по душе. Никуда не поступил, зарабатывал мелкими подработками, даже в спортзале появлялся редко, утратив интерес к боксу. Время проводил либо помогая отцу на дороге, либо играя на стареньком компьютере, либо просто гуляя по городу. И как-то уже привык к такому ленному существованию, смирился. Даже мечта занять когда-нибудь место машиниста потускнела, превратившись в забытую детскую фантазию.
А теперь он на распутье. И, вроде бы, его история предопределена — стать машинистом следом за отцом. Но только он не хотел быть просто следующим в очереди. Он хотел сделать собственный выбор!
Просто, как оказалось, он сам не знал, чего хотел.
- О, привет!
Чья-то фигура загородила солнце. Тимофей поднял глаза, вынул наушники.
- Привет, Марго.
Девушка смахнула с накрашенных глаз прядь длинных русых волос, поправила висящую на плече сумочку со стразами.
- Чего тут сидишь?
- Гуляю, - просто ответил Тимофей.
Настроение разговаривать не было.
- А я с подругой встречалась, - Маргарита кивнула в сторону центра. — Лизу помнишь? Как-то приходила ко мне на Новый год. Такая…
Девушка показала пышную шевелюру.
Тимофей неопределенно пожал плечами.
- Ну, она еще рассказывала, что в Москву перебирается. Потом Ярику глазки строила, - не сдавалась Марго. — Ай, да не важно. В общем, представляешь, она в турфирме работает. Говорит, вне сезона может с путевками помочь. Я сразу Тай забронировала, тыщу лет хочу туда попасть!
Тимофей из вежливости кивнул, стараясь не очень скрывать свое безразличие к рассказу.
Тут Марго вдруг замолчала, ее глаза расширились.
- Ой, Тим! — протянула она, закрыв рот длинными пальцами. — Я и забыла совсем! Прости-прости-прости!
Она присела рядом.
- Соболезную! Ты как?
- Нормально.
- Мне ребята, когда сказали, я не поверила… Ой, бедненький!
Она погладила Тимофея по плечу.
- Он там, на этой вашей дороге…? — девушка многозначительно подняла брови.
- Давай потом как-нибудь расскажу, - Тимофей отвел взгляд. — Не хочу сейчас об этом.
- Всё-всё, поняла, - девушка сделала жест, будто закрывает свои губы на замок. — Но ты если что надо — скажи!
Тимофей кивнул.
Они посидели какое-то время молча, и пауза неловко затягивалась.
- Тим, - первой не выдержала Марго. — Слушай, мы в субботу хотим посидеть с нашими. Приходи, а то давно уже не появлялся. Ребята спрашивают.
- Я постараюсь, - не стал отнекиваться Тимофей.
