Почта нашла Сёмина двадцатого января, и нашла сразу вся.
Пилипенко принёс ему целую пачку: шесть конвертов, перевязанных бечёвкой, с надорванными углами и с переклеенными адресами, и на каждом сверху стояли карандашом два, а на двух и три перечёркнутых номера полевой почты.
Сёмин развязал бечёвку и разложил их на лавке.
Он разложил их как попало, потому что порядка не знал, и минуты три сидел над ними, пока не сообразил посмотреть на штемпели.
Самое старое было отправлено в марте сорок третьего.
Самое новое — в ноябре.
Родин посмотрел на конверты и понял, что произошло, — тут понимать было нечего, он такое видел уже раз двадцать.
За сорок третий год батальон трижды переформировывали, и трижды у него менялся номер полевой почты: после Понырей, после Карачева и в сентябре, когда бригаду переподчинили. Каждая смена номера означала, что письма, идущие на старый, ходят кругами по армейским почтовым узлам, пока какой-нибудь сортировщик не догадается или пока адрес не устареет окончательно и конверт не уйдёт в мёртвую почту.
Шесть писем ходили кругами от восьми до одиннадцати месяцев.
Но это объясняло только половину.
Вторую половину Родин узнал в тот же вечер и узнал случайно, потому что Сёмин был не из тех, кто рассказывает о себе.
Он читал первое письмо у печки, по складам, водя пальцем по строчке и шевеля губами, и читал его час двадцать. В горнице к тому времени привыкли и ждали молча.
Потом он отложил его и сказал:
— Ответить бы.
— Так отвечай.
Сёмин помолчал.
— Я, товарищ майор, полдня на страницу трачу, — произнес он. — И выходит криво. У меня два класса, я в шестнадцатом году в церковноприходскую ходил, а с семнадцатого уже не до того было.
— Ты же читаешь.
— Читаю. Читать легче,— он посмотрел на свои руки. — Мне за меня Кудинов писал. Ротный писарь. Я ему рассказывал, а он писал, и почерк у него был красивый.
— И что Кудинов?
— Так убило его, — Сёмин сказал это ровно. — В феврале, под Жиздрой. Я с тех пор сам писал, раза три за год. Потом перестал.
— Почему перестал?
Сёмин подумал, как объяснить, и объяснил честно.
— Стыдно, — сказал он. — Она мне пишет складно, у неё сестра учительница, за неё сестра пишет. А я ей — как курица. Катя ведь читает вслух, ей одиннадцать. Она читает и видит, что папка писать не умеет.
Он собрал письма в стопку и завернул в тряпицу.
— Я лучше молчать буду, — сказал он. — Чем так.
Родин просидел над этим полночи.
Он знал этого человека много времени, если считать по меркам войны, разумеется. Он видел, как тот вслепую, на память, левой рукой находит нужный ряд в укладке; как он за неделю чинит будильник без стрелок, вытачивая их из консервной банки; как он кладёт печи, определяет по земле проходимость и по стене — сядет она или устоит. За всё это время Родин ни разу не подумал, что человек, умеющий всё это, не умеет написать письмо и что молчит он от стыда.
Утром он вызвал Витьку.
Тому было семнадцать, он окончил семь классов до войны и писал быстро и чисто, и с января ходил у Сёмина в учениках по заряжанию.
— Умеешь писать под диктовку?
— Умею.
— Будешь писать за Сёмина. Он рассказывает — ты пишешь. Своего ничего не добавляй, пиши его словами, даже если криво.
Витька подумал.
— А если он не захочет?
— Захочет, — сказал Родин. — Ты ему скажи, что это я приказал. Ему так проще будет.
Тот так и сказал, и Сёмин так и понял, и с двадцать второго января в батальоне завёлся порядок: по воскресеньям, если стояли на месте, Сёмин с Витькой садились в углу, и Сёмин говорил, а Витька писал.
Выходило по две-три страницы за вечер вместо полутора за полдня.
Первое такое письмо Родин случайно услышал — вернее, услышал кусок, проходя мимо.
Сёмин диктовал:
— Пиши. Катюша дочка твой рисунок я получил ещё летом и ношу его в кармане возле сердца…
— Так и писать — возле сердца?
— Так и пиши. Я так сказал.
Он помолчал и добавил уже не для письма:
— Пиши, пиши. Она мне траки нарисовала. Все, по одному. Ей одиннадцать лет, она живого танка не видела, а траки нарисовала.
Витька писал.
В феврале Сёмин попросил Родина об отдельном.
— Товарищ майор. Вы бы мне написали.
— Что написать?
— Про молотилку, — он помялся. — Жена ещё в том письме пишет, весной сорок третьего: молотилка стоит, барабан лопнул, молотят цепами. Тысяча девятьсот сорок третий год, а они цепами. Вы же в них понимаете. Вы бы им написали, как чинить или где взять. Они бы в МТС отнесли, там прочитали бы и поняли.
Родин сел писать в тот же вечер.
Он писал два часа и исписал четыре страницы, и это были первые четыре страницы за три года, которые он написал как инженер.
Он расписал, что бывает с барабаном молотилки и почему: трещина по сварному шву у ступицы, обрыв бичей, разбитые подшипники. Расписал, что из этого чинится в любой кузнице, а что не чинится нигде. Начертил от руки эскиз узла с размерами и с выносными линиями, и цифры на нём поставил ровно, с малым наклоном, все одной высоты, и подчеркнул каждую снизу тонкой чертой.
В конце приписал: если барабан лопнул по шву у ступицы, варить бесполезно, надо ставить накладку с двух сторон на заклёпках, и указал какие.
Сёмин смотрел на эскиз минуты две.
— Красиво, — сказал он наконец.
— Ты пойми, я его не видел. Может, у вас другой конструкции.
— Наша, — сказал Сёмин уверенно. — Я ж вам говорил. У нас всё орловское.
Листы вложили в письмо, и оно вышло толстое, и Пилипенко потом ворчал, что за такое надо доплачивать.
Ответ пришёл в апреле и пришёл быстро — за два месяца, потому что номер полевой почты на этот раз не менялся.
Жена писала, что письмо в МТС отнесли, что там его читали трое и один переписал себе, и что барабан к севу обещали поставить.
И что почерк у Вани стал совсем хороший, прямо не узнать.
Сёмин прочитал эту строчку три раза и Витьке её не показал.
***
Наступление в Полесье выдохлось к концу января.
Дивизия встала на рубеже, который не могла перешагнуть по одной причине: впереди было болото шириной шесть километров, а за ним река, а мороза не предвиделось.
Батальон вывели во второй эшелон и поставили в деревню Заречье — двадцать шесть дворов, из них четырнадцать жилых.
Три недели они там стояли.
Ремонтировались. Занимались с молодыми. Мылись. Впервые с сорок первого года у Родина было три недели, в которые он мог спать по семь часов.
Он спал по пять, потому что за три недели написал больше бумаг, чем за весь предыдущий год.
Донесения по опыту зимних действий. Заявки. Представления к наградам, которых накопилось сорок два. Три письма родным погибших. Ответ той девочке из Кировской области, Вале Скворцовой, который они писали вчетвером и который Сёмин потом переписывал набело, потому что у него был самый крупный почерк.
И — в первый раз за войну — рапорт.
Он написал его в середине февраля и три дня не отправлял.
Рапорт был о переводе.
Не о повышении, не в академию, не на другой фронт. Он просил направить его в распоряжение управления бронетанковых и механизированных войск для работы по специальности — инженером.
Он написал в рапорте всё как есть: что до войны работал инженером-конструктором на орловском заводе сельскохозяйственного машиностроения; что имеет опыт эксплуатации и ремонта танков Т-34 в полевых условиях за три года; что готов работать в любой должности по технической части.
Он перечитал это три раза и не отправил.
Потом ещё раз перечитал и сжёг в печке.
Он не смог бы объяснить причину коротко.
Длинно она выглядела так: рапорт был написан правильно, желание было настоящее, и всё, что в нём сказано, было правдой. Он действительно хотел строить, а не жечь, и хотел этого с августа, с Орла, с того дня, когда Кузьмич сказал ему про завод и про то, что пускать некому.
Но в батальоне у него было пятьдесят три человека, из которых семерых он знал очень долго по меркам войны, и была тонкая тетрадь на сто девятнадцать строчек, и был Ковальчук, который писал в Чрезвычайную комиссию, и был Витька, которого он в январе подписал в экипаж.
Уйти сейчас означало отдать всё это тому, кто придёт.
Он бы и отдал, если бы не одно: он знал, как это выглядит изнутри — когда приходит новый и хороший, и всё правильно, но всё не так.
Он смотрел, как горит бумага, и думал, что напишет этот рапорт после войны, в тот же день, когда её объявят.
***
В феврале в батальон пришло пополнение — двадцать два человека и четыре машины и Родин впервые за войну увидел в строю то, чего раньше не видел.
Восемь человек из двадцати двух были из освобождённых областей.
Их призвали осенью сорок третьего в Орловской, Брянской и Гомельской областях — прямо в освобождённых деревнях, полевыми военкоматами и они пришли в армию, прожив два года под немцем.
Родин разговаривал с каждым отдельно и разговаривал долго.
Он спрашивал не по анкете. Анкету спрашивали до него.
Он спрашивал, как жили, что ели, кто в семье остался, есть ли куда возвращаться, и один из восьми, парень девятнадцати лет из-под Клинцов, ответил ему так, что Родин потом полдня ходил и думал.
— А я не знаю, товарищ майор, — сказал тот. — Я два года ждал, что придут наши. И вот пришли. А что дальше — я не думал.
— Как это не думал?
— Так. Я думал только до этого места.
Родин поставил его заряжающим во вторую роту.
Тот воевал прилично, был ранен в июне под Бобруйском и вернулся в батальон в сентябре.
Дошёл ли он — Родин потом не помнил, и это было одно из тех мест в его памяти, о которых он жалел отдельно.
***
Двадцать первого февраля батальон подняли по тревоге.
Приказ пришёл в четыре утра: сдать участок, совершить марш, к исходу двадцать четвёртого сосредоточиться в районе Рогачёва.
