Перейти к содержанию

Стальное братство. Дорога на Берлин. — книга №3 серии «Стальное братство»

Автор:

Категория
Попаданцы
Серия
Стальное братство · книга №3
Год издания
Издательство
Тайниковский
Возрастное ограничение
0+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Осенью сорок первого он очнулся в лесу под Вязьмой без единого воспоминания и с чужой фотографией в военном билете. За три года собрал себя заново — из чужих рассказов и из тетради, куда записывал тех, кто не вышел. Теперь у майора Родина батальон, двадцать три правила, купленных чужими жизнями, и дорога на запад: болота Полесья, днепровский лёд, где восемь сэкономленных минут стоят человека, «Багратион», Висла, Одер. Но у этой дороги есть второе дно. У его механика-водителя жена и двое детей угнаны весной сорок третьего. Списков нет, деревни нет — есть номер дела, нацарапанный гвоздём на крышке жестяной коробки, и строчка в казённой бумаге: «в западном направлении». Значит, путь до конца войны и путь к ним — одна дорога. Дойдут не все. А в сентябре пятьдесят восьмого те, кто дойдёт, встретятся в Крыму: потому что один из них ещё в сорок первом сказал, что доедет, а другой ответил — «Крым дождётся». Заключительная книга трилогии.

Читать «Стальное братство. Дорога на Берлин.» — Денис Громов онлайн

Страница 25 из 26

Она показала на женщину у печки.

Ковальчук отпустил её руку, встал, отряхнул колени и сказал женщине, что он с Дорогобужского, и назвал фамилию, и спросил, не встречала ли.

Женщина не встречала.

Он поблагодарил, вышел во двор, дошёл до машины, сел на гусеницу и просидел там до вечера, и никто к нему не подходил, кроме Сёмина, который посидел рядом минут двадцать и тоже ничего не сказал.

Утром он работал как обычно.

Родин наблюдал за ним всю следующую неделю и отметил про себя, что после Пиритца тот перестал спрашивать про приметы.

Он спрашивал только фамилии.

Родин понял это так: человек с восьмого марта перестал искать своих в каждом встречном лице и начал искать их в бумагах, и это было единственное, что можно было сделать, чтобы не сойти с ума.

Освобождённых в Померании было столько, что батальон однажды за сутки прошёл мимо шести колонн.

Их собирали в местечках, ставили на довольствие, пересчитывали, оформляли и отправляли на восток, и всё это делали армейские тылы и комендатуры, и делали они это, по наблюдению Родина, из последних сил, потому что людей оказалось на порядок больше, чем рассчитывали.

Одиннадцатого марта его на сутки посадили комендантом местечка, пока не подошла тыловая часть.

За эти сутки через него прошло около четырёхсот человек.

Он занимался тем, чем никогда не занимался: жильём, кипятком, хлебом, списками и больными.

И разговорами, потому что к нему шли говорить.

Женщина лет тридцати, работавшая три года на молочной ферме под Штеттином, спросила у него, что теперь будет.

— Домой поедете.

— Это я знаю, — она смотрела в сторону. — А там что будет?

Родин не понял.

— У меня в деревне скажут, что я у немца три года жила, — произнесла она. — Я ж не в лагере была. Я на ферме была, я коров доила и хлеб ела.

Она подняла глаза.

— Мне уже одна сказала: тебя, говорит, спрашивать будут.

Родин ответил ей то, что думал, и ответил честно, потому что врать тут было хуже всего.

Он сказал, что спрашивать будут — это правда, и что порядок такой, и что через это пройдут все.

И что она угнана насильно, что это записано, и что ей надо взять в комендатуре бумагу об этом и не терять её, потому что бумага — это единственное, что потом разговаривает вместо человека.

— А если не дадут?

— Требуйте, — сказал Родин. — Пока вы тут, вам её дадут. Дома вам её никто выписывать не станет.

Она попросила написать ей это на бумажке.

Он написал: куда идти, что просить, какие слова говорить.

Он потом за сутки написал таких бумажек штук тридцать и раздал, и это, наверное, было единственное полезное, что он сделал в должности коменданта.

Про то, как оно у них сложилось дальше, он не знал ничего и всю жизнь про это думал.

***

Двенадцатого марта под Голльновом погиб Гуськов.

Он был лучшим наводчиком батальона, воевал с сорок второго, стрелял так, что Родин ставил его машину туда, где нужен был один выстрел, и это он в августе на Висле промахнулся первым выстрелом с восьмисот, потому что не поверил в собственное орудие.

Его убило не в бою.

Машина шла в колонне по мощёному, и на обочине лежала бетонная труба, и в трубе сидели двое с фаустпатронами.

Автоматчики, посаженные смотреть в канавы, эту трубу пропустили: она была за поворотом и с брони её видно не было.

Ударили в борт с пятнадцати метров.

Машина сгорела; вышли двое из четверых; Гуськов был из тех, кто не вышел.

Родин приехал через двадцать минут и застал уже потушенную машину.

Он записал его вечером и, записывая, обнаружил, что не может вспомнить его имени и отчества.

Он знал его два с половиной года, разговаривал с ним сотни раз и звал по фамилии, и все звали по фамилии, и имя ему пришлось спрашивать у писаря.

Гуськова звали Пётр Никифорович.

Родин записал имя и отчество полностью, а потом вернулся на четыре страницы назад и стал проверять, у всех ли записанных с июня сорок четвёртого стоят имена.

У девятнадцати не стояло.

Он в тот вечер восстановил четырнадцать по документам роты, а пятерых восстановить не смог, потому что документы ушли с ранеными, и это была последняя запись в его тетради за март:

«Пятерых не восстановил».

Он потом, после войны, разыскивал этих пятерых через архив и троих нашёл.

***

В середине марта Родин на трое суток стал инженером.

Корпусу нужно было переправить технику через канал в месте, где мост был взорван, а понтонный парк работал в тридцати километрах и снять его не давали.

Канал был шириной двадцать два метра и глубиной три с половиной.

Родин попал на это совещание случайно — его послали как командира ближайшей части — и просидел там час, слушая, как спорят сапёры.

Потом он спросил разрешения и сказал одну вещь.

Он сказал, что мост можно сделать под водой.

Настил на глубине тридцати сантиметров от поверхности, на сваях или на ряжах из подручного; сверху ничего не торчит; с воздуха не видно, потому что вода мутная; машина идёт по нему как по броду, ориентируясь по вешкам на берегах.

Он сказал, что такое делали на Дону в сорок втором и что он про это читал в сводке.

Сапёрный подполковник посмотрел на него и спросил, что он кончал.

Родин сказал, что не помнит.

Он сказал это ровно, потому что за три с половиной года научился произносить это так, чтобы не возникало пауз, и пауза всё равно возникла.

Мост построили за двое суток.

Ряжи рубили из разобранных сараев, забутовывали камнем и кирпичом от разбитого дома, настил клали из шпал.

Родин трое суток не спал больше четырёх часов и работал на этом мосту сам, с рейкой и с уровнем, и на второй день поймал себя на том, что ему хорошо.

Ему было хорошо от работы, у которой был ясный ответ.

Танк весом тридцать две тонны либо проходит, либо нет; ряж либо держит, либо садится; всё считается и всё проверяется, и никто от этого не умирает, если посчитать правильно.

Он вспомнил рапорт, который написал в феврале сорок четвёртого и сжёг на другой день.

Осенью он про этот рапорт вспоминал дважды и оба раза не стал его писать, потому что осенью было стояние, а из стояния уходить нельзя.

Сейчас он про него подумал в третий раз.

Он подумал и решил, что напишет его в тот день, когда объявят конец, и ни днём раньше, и это решение оказалось единственным за войну, которое он принял заранее и выполнил в точности.

Мост простоял до конца операции и выдержал, по подсчёту сапёров, около шестисот единиц техники.

Подполковник, уезжая, спросил у Родина фамилию и записал.

В сорок шестом году он его нашёл.

***

К концу марта с Померанией было кончено.

Батальон повернули обратно на юг, к Одеру, и обратная дорога заняла шесть суток, и шли по тем же мощёным дорогам, по которым в марте ползли на первой передаче, и теперь по ним шли двадцать пять километров в час, потому что всё подсохло.

Двадцать девятого марта переправились на Кюстринский плацдарм.

Он был уже другой.

За полтора месяца его расширили до сорока четырёх километров по фронту и до десяти в глубину, соединили с южным, а сам Кюстрин к тому времени взяли — старую крепость додавили тридцатого марта.

На плацдарме стояло столько, что Родин, объезжая свой район, три раза сбивался со счёта.

Батальон получил пополнение: девять машин и сорок одного человека.

Стало восемнадцать машин.

С пополнением пришли трое новых командиров взводов, и все трое были из училища выпуска февраля сорок пятого года.

Родин посмотрел их документы и обнаружил, что старшему двадцать лет.

Он занимался с ними лично, каждый день по два часа, с тридцатого марта до одиннадцатого апреля, и занятия эти были не по программе.

Он им рассказывал бои.

Он начал с того, с чего начинал всегда: с просеки в Брянских лесах в сорок втором, где вторая машина пошла на помощь первой и обе сгорели.

Потом отметка двести три, где он сам назвал вслух не ту дистанцию.

Потом днепровский лёд и восемь минут.

Потом Магнушев и машины, поставленные в восьмидесяти метрах вместо полутораста.

На пятый день один из них не выдержал.

— Товарищ майор, разрешите.

— Разрешаю.

— Вы нам пятый день рассказываете, как вы ошибались, — произнес лейтенант. Он был из Саратова, круглолицый и очень серьёзный. — А когда вы будете рассказывать, как надо?

Родин отложил карандаш.

— А я вам это и рассказываю.

— Я не понимаю.

— Правильно вы всё равно не запомните, — ответил Родин. — Правильных решений в бою двадцать штук, и все они друг на друга похожи, и никакое из них вам в голову не влезет. А ошибка запоминается. Она запоминается потому, что за ней стоит фамилия.

Он посмотрел на них.

— Я вам сейчас говорю фамилию Ситников. Вы её через год не вспомните. А через год вы будете отрывать аппарель в песке, и вам будет некогда, и вы решите одеть крутости потом. И вот в эту секунду у вас в голове что-нибудь щёлкнет. Не фамилия. Что-нибудь.

Лейтенант молчал.

— И вот на это «что-нибудь» я и работаю, — произнес Родин. — Больше мне вам предложить нечего.