Читать «Стальное братство. Дорога на Берлин.» — Денис Громов онлайн
Страница 24 из 26
Родин узнал об этом в бригаде и первые полчаса не мог уложить это в голове, потому что на карте у него был запад, и до запада оставалось шестьдесят восемь километров, и все в батальоне считали эти километры уже три недели.
Ему объяснили в двух фразах.
Севернее, в Померании, стояла немецкая группировка, висевшая над правым флангом фронта. Пока она стоит, идти на запад нельзя: получишь удар в бок на всю глубину.
Родин, выслушав, сказал, что понял. Он сам за январь трижды ловил себя на тревоге за открытый фланг.
Понять это батальону оказалось труднее.
Он собрал командиров и объяснил на карте, и делал это двадцать минут, и по лицам видел, что объяснение принимают головой и не принимают ничем больше.
Тогда он сказал проще.
— Представьте, что мы пошли на запад, — произнес он. — И через неделю нам сзади, справа, перерезали дорогу. Кто из вас после этого получит горючее?
Больше вопросов не было.
Антипов принял поворот на север хуже всех.
Он ничего не сказал ни на совещании, ни после, и трое суток работал молча, а на четвёртые пришёл с картой.
— Товарищ майор. Я не понимаю одного.
— Спрашивай.
— Мы четвёртого февраля стояли в шестидесяти восьми километрах, — он положил карту. — Сегодня мы в ста девяноста. Мы идём от него, а не к нему.
— Идём.
— И сколько мы так пойдём?
— Не знаю, — ответил Родин. — Месяц. Может, полтора.
Антипов посмотрел на цифру, подписанную его же карандашом под четвёртой точкой, и сказал то, что у него, видимо, лежало все эти дни:
— Товарищ майор, я за войну научился считать всё. А вот это я посчитать не могу. Тут выходит, что чем ближе, тем дальше.
Родин подумал и ответил ему по специальности, потому что по-другому Антипов не понимал.
— Ты дорогу когда-нибудь строил?
— Нет.
— А я в тридцатых, кажется, строил, — Родин сказал «кажется» и не поправился. — Так вот. Когда упираешься в болото, прямая дорога через него будет дороже, чем в обход, и дольше. Обход длиннее по километрам и короче по времени.
— Это болото?
— Это фланг, — ответил Родин. — А считается так же.
Антипов подумал, кивнул и убрал карту.
С этого дня он завёл в своей книжке вторую графу — «в сторону» — и вёл её до конца Померании, и в конце марта показал Родину итог: за пять недель батальон прошёл четыреста шестьдесят километров, и из них в сторону от цели — двести двадцать.
— Ну и что скажешь? — спросил Родин.
— Скажу, что дёшево, — сказал Антипов. — Я думал, будет хуже.
***
Померанию Родин потом вспоминал как самое грязное место за войну.
Февраль там кончился оттепелью, март начался дождями, и вся эта земля — низкая, с высоким уровнем воды, с бесконечными канавами и с песчаными холмами между ними — поплыла.
Дороги были хорошие, мощёные, и их было мало.
Всё, что съезжало с мощёного, вставало через двести метров.
Немец это знал и минировал именно дороги, и на дорогах же сажал заслоны с фаустниками, и снимать их приходилось в лоб, потому что обходить было негде.
За первую неделю марта батальон прошёл сорок километров и потерял четыре машины.
Три из четырёх сожгли фаустами.
Родин на пятые сутки собрал командиров рот и сделал то, чего до сих пор не делал: приказал сажать на каждую машину по два автоматчика с задачей смотреть не вперёд, а по сторонам и вниз — в канавы, в подвальные окна, в кусты у дороги.
Это дало результат сразу.
За вторую неделю сожгли одну.
Он записал в клеёнчатую тетрадь: «Против фаустника броня не помогает. Помогает человек, который смотрит в канаву».
Дороги в Померании были забиты не только войсками.
По ним шли беженцы.
Родин впервые увидел это второго марта, и увиденное не походило ни на что, виденное им раньше, включая сорок первый год.
Немецкое население уходило на запад целыми деревнями.
Шли повозки, гружёные до верху, с перинами, с сундуками, с мебелью, привязанной сверху; шли парные фуры под брезентом; шли трактора с прицепами. Скот гнали рядом. Дети сидели на возах, старики шли пешком.
Колонны стояли на мощёном по нескольку километров, потому что впереди было перерезано, и стояли они по двое суток, и жили прямо на дороге.
Батальон обгонял их по обочине, проваливаясь и вытаскивая друг друга.
Родин, проходя мимо, смотрел на это сверху и не мог не сравнивать.
Он видел то же самое в октябре сорок первого под Вязьмой, только там было хуже: там не было ни фур, ни тракторов, ни перин, а была одна и та же телега на четыре семьи и то, что успели вынести на руках.
Он поймал себя на этом сравнении.
Он записал в тетрадь за третье марта одну строчку и записал её для себя:
«Не сравнивать. От сравнения человек звереет».
***
Четвёртого марта под Штаргардом случилось то, чего Родин боялся с первого дня в Померании.
Немецкая колонна беженцев вышла на дорогу, по которой в это время выдвигался батальон, и вышла она из бокового просёлка прямо под гусеницы, потому что не знала, что тут русские.
Это увидели одновременно все.
Родин успел дать в эфир одно слово.
Батальон встал на дороге, растянувшись на километр, и стоял двадцать минут, пока эти люди — их было около трёхсот — переходили дорогу поперёк.
Через двадцать минут прилетело.
Немецкая артиллерия работала по дороге по площади и по расписанию и накрыла всё, что на ней стояло, включая своих.
Батальон потерял одного человека и одну машину повреждённой.
Сколько потеряли те, Родин не считал и потом не узнавал.
Он приказал прекратить движение по дороге, свернул в лес и просидел там до темноты, и за эти часы ни разу не сказал вслух ничего.
Сёмин под вечер принёс ему котелок и, ставя его, сказал:
— Товарищ майор. Вы двадцать минут стояли.
— Стоял.
— Ну и всё, — сказал Сёмин. — Больше нечего было сделать.
Он ушёл.
Родин потом думал, что Сёмин за войну трижды говорил ему то единственное, что можно было сказать, и все три раза говорил это, ставя котелок.
***
Померания дала Ковальчуку больше, чем Польша и первые немецкие районы вместе.
Здесь были хозяйства.
Крупные, по двести и триста гектаров, с наёмной рабочей силой, и рабочая сила эта была вся с востока: русские, украинки, полячки, было по несколько французов и сербов.
Немцы уходили и часть работников уводили с собой, а часть бросали, потому что гнать всех было нечем.
Батальон за март прошёл через двадцать с лишним таких хозяйств.
Ковальчук осматривал каждое, и осматривал он теперь не так, как в январе.
В январе он читал стены.
В марте он шёл сразу в контору.
Он усвоил это в Мезеритце и усвоил накрепко: в конторе лежат бумаги, а бумага знает больше, чем стена. Он вытаскивал папки, ведомости на выдачу, расчётные листы, списки на довольствие, и всё, что находил, складывал и передавал в комендатуры под расписку, и расписки складывал в жестяную коробку.
К апрелю их у него было девятнадцать.
Родин один раз спросил его, зачем ему чужие списки, если своих там нет.
Ковальчук ответил не сразу.
— А чьи-то есть, — Ответил он. — Товарищ майор, я про свою уже понимаю, что я её так не найду. А в этих папках чья-нибудь да лежит. Кто-то её потом найдёт.
Он закрыл коробку.
— Я на это и рассчитываю. Раз я чужие собираю, может, и мои кто соберёт.
***
Восьмого марта в хозяйстве под Пиритцем он нашёл девочку.
В людской при коровнике оставались одиннадцать человек: восемь женщин, старик и двое детей.
Ковальчук вошёл туда первым, по своей привычке, и Родин, зашедший через минуту, застал его стоящим посреди помещения на коленях.
Перед ним стояла девочка лет десяти.
Он держал её левую руку, повернув ладонью вверх, и смотрел на предплечье.
На предплечье, ближе к локтю, был старый ожоговый рубец, стянутый, размером с ладонь.
Родин понял всё сразу и не двинулся с места.
Он стоял в дверях и смотрел, как человек, три года искавший на этой земле девочку со шрамом от чугуна на левой руке, держит за руку девочку со шрамом на левой руке.
Ковальчук спросил её, как зовут.
Она сказала.
Он спросил, откуда.
Она сказала — из-под Чернигова.
Он спросил, где мать.