— Эмбер, зайди! — доносится из-за приоткрытой двери, отрезая мне пути к отступлению.
Чертыхаюсь про себя. Вряд ли шеф читает мысли, да еще и через стены. Значит, поставил камеры в коридоре. Старый параноик.
— А я говорила, — шепчет Ким, делая огромные глаза, и проводит пальцем поперек своей шеи.
Приходит мой черед возвести глаза к потолку.
— Не драматизируй, — прошу и вхожу внутрь.
* * *
Старик сидит за столом, опустив голову и сцепив пальцы рук в замок на своем затылке.
Стоит мне закрыть за собой дверь, как он проводит ладонями по стриженным под «ежик» седым волосам и поднимает голову. У него усталое лицо, на котором будто пролегли новые морщины.
Довел себя. И стоило так психовать?
— Садись, — бросает шеф коротко, испепеляя меня взглядом.
Выполняю приказ, занимаю кресло для посетителей. Сажусь, кладу руки на подлокотники, спина прямая. Сейчас и мне влетит.
Не успеваю и рта раскрыть.
— Молчи и слушай. — Тон полковника не располагает к спорам; киваю. — Ты и Валентайн — моя лучшая команда. «Ник-Ник» — знаю, как вас называют. Так вот, я сыт по горло. Ваша результативность больше не покрывает того безобразия, которое происходит по вашей воле в подразделении.
Напрягаюсь. Мне не нравится, к чему шеф ведет.
Повисает пауза.
— И что это значит, сэр? — интересуюсь осторожно.
В том, что Маккален не уволит ни меня, ни Ника, даже не сомневаюсь. Мы на самом деле даем отличные результаты, лучшие в подразделении — без ложной скромности. Значит, очередное дисциплинарное взыскание? Лишение премии? Отпуска? Но никто из нас уже не помнит, когда отдыхал больше двух дней в последний раз.
— Это задание — последнее, — огорошивает меня полковник. — Сейчас поздно что-то менять, но будь я проклят, если поставлю вас вместе еще хоть на одно дело.
Смотрю на начальника широко раскрытыми глазами. Я могла ожидать чего угодно, но только не этого. Пальцы крепче сжимают подлокотники.
Слова Старика для меня как удар под дых. С Ником мы напарники с самого выпуска из Академии, уже восемь лет. Коллеги действительно зовут нас «Ник-Ник» — Николс и Николас, — потому что мы не разлей вода. И остаться без Ника — все равно что потерять руку. Правую.
— Валентайн считает, что ты не справишься с делом о Пандоре, — продолжает Маккален, немного сбавив обороты — увидел, что я впечатлена, и успокоился.
Неожиданно.
И немного обидно.
Ник так сказал? Ну, я ему устрою...
— Справлюсь, — отрезаю.
Здесь не нужны долгие расшаркивания.
— И я так считаю. — Тон ровный, но потом вновь наливается злостью и звенит металлом. — Но это уже не первый раз, когда Валентайн срывается с цепи, стоит тебе оказаться в опасности.
— Мы просто дорожим друг другом, — отвечаю. Пожалуй, сейчас не лучший момент упоминать, что Ника никто не сажал на цепь, чтобы он мог с нее срываться. Да он и не собака.
— Вы просто два идиота! — Полковник с грохотом опускает ладонь на стол, так что лежащие на нем пишущие принадлежности взлетают в воздух. — Упертые бараны. — Снова ассоциации из животного ряда. — Говори сейчас, пока не поздно. Опасения Валентайна обоснованны? Мне заменить тебя им?
Позволить стереть себе память, отправиться неизвестно куда без прикрытия и поддержки, понадеявшись на то, что подкупленные люди сдержат слово и вколют мне в кровь меньшую дозу слайтекса, чем должны бы были... Да, страшно. Но страх не повод сдавать назад.
Не думаю, что шеф сомневается в моем ответе. Просто ему нужно услышать это от меня еще раз.
— Я справлюсь, — отвечаю твердо.
Старик переплетает пальцы на столешнице, опирается на нее локтями и подается вперед.
— Тогда не подведи меня, Николс.
— Не подведу, сэр, — киваю.
И думаю о том, что если и вправду справлюсь, то, возможно, шеф сменит гнев на милость и не станет разрушать наш сработавшийся тандем...
Сон-видение рассыпается миллионом серебристых осколков.
Сквозь закрытые веки пробивается яркий солнечный свет. Кажется, я проспала, но все равно не спешу вскакивать с постели.
Николас Валентайн и Эмбер Николс — теперь я знаю имена.
Ким, Мейси, полковник Маккален — Старик...
А еще эмблема — стилизованная буква «П». И пусть я пока не помню большую часть своего прошлого, мне прекрасно известно, чей это знак — Полиция. Серая форма вместо стандартной фиолетовой — какое-то спецподразделение? Голова гудит, но больше не дает ответов.
Значит, мне не показалось вчера — я оказалась на Птицеферме добровольно.
Зачем? Не для того ли, чтобы остановить подпольную деятельность тех, кто появляется по ночам из люка у реки? Вдруг все это связано?
Но два года, бог ты мой, два года!
«Ты все вспомнишь через пару дней...» Как бы не так. Пара дней растянулась на пару лет. Списали ли меня уже со счетов? Знают ли, что я еще жива?
Как я должна была связаться со своими? Какой дать знак? Как? Или у нас было обговорено место встречи?
Сажусь на кровати и стучу ладонью себе по лбу, сильно. Ничего — ответов нет.
Думай, думай. Думай, как тебя учили, когда готовили действовать и принимать решения в критических ситуациях. Думай как Эмбер Николс, а не как Гагара, думай.
Оперативник отправляется работать под прикрытием. Не важно зачем — отправляется, и все. А потом не подает условный знак или не появляется в назначенное время в назначенном месте. Неужели в этом случае нет плана «Б»?
Меня не могли просто взять и бросить. Верю, что попасть сюда не так просто, и, возможно, это заняло бы время, но не бросили бы. Ведь правда?
Или я просто очень хочу в это верить?
Однако если меня сочли погибшей, полиция не стала бы тратить ресурсы на то, чтобы вернуть мое тело...
А что, если?..
Мое сердце вдруг начинает стучать с бешеной скоростью.
Пересмешник так похож на Ника. Сразу обратил на меня внимание по прибытии. С первого дня стал что-то вынюхивать. Потом спас меня, выгородил перед Филином, возился со мной после порки. Позвал в разведку.
«Как ты меня назвала?» — спросил он, резко включив фонарь, чтобы увидеть мое лицо, когда я назвала его Ником.
А что, если это не просто сходство? Вдруг это правда? Спустя два года мой друг и напарник пришел за мной?
Одна часть моего сознания безумно верит в это и хватается за эту идею мертвой хваткой. Другая моя часть хочет дать подзатыльник первой. Потому что так не бывает, чудес не случается.
Но, бог ты мой, как хочется верить...
* * *
В столовой появляюсь в числе последних. Еще чуть-чуть — и опоздала бы. А Филин не любит опозданий.
Цепляюсь взглядом за Главу, сидящего рядом со своим цепным псом Момотом. Последний уже вооружился ложкой. Не могу отделаться от мысли о том, что Филину известно, что происходит у нас под носом: о людях в черном и о люке у реки.
Приходится спешно отвернуться, потому что мой взгляд перехватывает Момот. Уголок его узких губ едва заметно приподнимается, но не сомневаюсь: мне не показалось.
Ищу глазами свободное место за столом. В последнее время Пересмешник всегда поджидал меня в дверях, и место тоже обеспечивал он. Сегодня, естественно, не дождался... Или нет — вот он, машет мне рукой.
Направляюсь к нему, еле сдерживая улыбку.
На самом деле внутри меня все поет. Я два года тонула в болоте безнадежности, искренне считая, что все это заслужила. А оказалось, что на Пандору меня отправили на задание. И наверняка собирались отсюда забрать. Значит, из этой тюрьмы есть выход, есть!
Прохожу к нужному столу, переступаю через скамью и сажусь на оставленное мне место. Пересмешник улыбается мне, тоже чуть кривовато, но его улыбка не идет ни в какое сравнение с улыбкой Момота. От нее не возникает желания помыться — на нее хочется ответить.
— Привет опоздавшим, — тихо, только для меня.
— Врешь, — огрызаюсь почти что весело. — Я успела.
Пересмешник тут же замечает перемену в моем вечно хмуром настроении, приподнимает бровь, без слов спрашивая, что произошло. Но я только пожимаю плечом — не сейчас, не здесь. А если он не тот, на кого я думаю, то никогда.
Мне передают тарелку с похлебкой. Она неаппетитна ни на вид, ни на запах, но мои мысли слишком далеко, чтобы я обращала на это внимание. И я немедленно зачерпываю полную ложку. Впрочем, и вкуса толком не чувствую.
Пытаюсь вспомнить все свои видения. Вызываю перед мысленным взором все «кадры», «сцены» с Ником, Николасом Валентайном — как же здорово знать имена. Пересмешник похож на него: тот же рост, то же телосложение. А самое главное — при его прикосновениях у меня возникают схожие ощущения.
Или я просто вижу то, что хочу видеть?
И тут вспоминаю...
Откладываю ложку.
— Дай мне руку, — прошу шепотом.
Неловкое движение головой — и прядь светлых волос падает на лицо, мужчина быстро и привычно заправляет ее за ухо. В глазах Пересмешника — непонимание. Тем не менее вопросов не задает, молча протягивает мне правую руку ладонью вверх. Впиваюсь в нее взглядом.
Шрамов нет.
Я хорошо помню ожог на руке из первых видений. У Ника должен был остаться шрам на мизинце и безымянном пальце. У Пересмешника — ничего.
Может, я перепутала руки? Вывод уже очевиден, но я все еще хватаюсь за призрачную надежду.
— А вторую? — выдавливаю из себя подобие улыбки, хотя скулы сводит от напряжения.
Взгляд Пересмешника из удивленного становится заинтересованным — предмету моих исследований любопытно.
— Ты хиромантией увлекаешься? — усмехается.
— Вроде того, — бормочу. От волнения в голову не приходит ни одного более или менее правдоподобного объяснения.
Левая ладонь.
Шрамов нет.
Прикрываю глаза. Разочарование настолько сильное и болезненное, что мне хочется кричать. Просто похож...
— Ты чего? — Пересмешник наклоняется ко мне, заглядывая в лицо. — Не видать мне сундука золота и прекрасной русалки? — шутит. Улыбается, но глаза серьезные.
— Русалки уж точно, — отвечаю ему в тон, ясно давая понять, что объяснений не последует.
Не он, не он, не он...
Похлебка окончательно теряет вкус.
— Вечером увидимся?
Вскидываю голову.
— За ужином. Конечно, — отвечаю, не совсем понимая вопрос. Ведь Пересмешник сам сказал, что планирует отоспаться перед испытаниями.
Качает головой.
— После ужина. Прогуляемся поблизости?
«Поблизости» — это намек, что приглашает не к реке в поисках шпионов?
