Выглядываю. Дождя еще нет, так, легкая морось. Но на крыше уже скользко и мокро. Она покатая, неудобная и опасная.
Выдыхаю, как перед прыжком в холодную воду, и выбираюсь наружу.
Так, главное не смотреть вниз. От выхода на крышу до нашей спальни всего ничего, должно получиться.
Передвигаюсь по водостоку на краю крыши приставными шагами, животом прижимаюсь к мокрой холодной черепице. Платье мгновенно впитывает влагу. Ноги дрожат. Волосы я благоразумно стянула в тугой пучок на затылке, а вот подол платья развевается на ветру, бьет по икрам, путается между ног. Завязать бы его на поясе... Но для этого нужно положить молоток, а если уроню его, вся эта вылазка окажется напрасной. Поэтому не рискую.
Почти ползком добираюсь до нужного места. Вот она, дыра насквозь. Приложить кусок и прибить — задача, с которой справится и ребенок. Ровно и красиво мне не надо, главное — крепко.
Однако изначальный прогноз всегда излишне оптимистичен, и моя возня затягивается не меньше чем на полчаса. Или это субъективно и на самом деле прошло не так много времени? Ветер воет, дождь усиливается. Я уже мокрая насквозь.
В какой-то момент молоток таки вырывается из скользких от воды пальцев и летит вниз. Пытаюсь поймать, даже, кажется, успеваю коснуться его рукояти, но тут поскальзываюсь сама.
Короткий полет и удар.
Темнота.
Глава 4
Короткий полет и удар, выбивший воздух из легких.
Вспышка боли, на мгновение парализовавшая все тело, слезы из глаз.
Потом — темнота. Но не спасительная, приносящая забытье — другая.
Нет, это не темнота, это черный фон.
...Эй, Янтарная...
Прием...
Буквы. Белые на черном. Вспыхивают красным, а затем ложатся ровными белыми строками — печатный текст.
...Предупреждаю, я сейчас запаникую и начну тебе звонить...
Я нервный, ты в курсе...
Звонить? На Птицеферме нет техники, нельзя никому звонить...
На все том же черном фоне мигает курсор и выходит системная надпись: «Собеседник печатает Вам сообщение».
Звонок, сообщение... Нет, это не здесь, не отсюда. Но как же сложно понять и вспомнить — откуда, когда.
...Янтарная, считаю до пяти, а если ты не отвечаешь, то звоню и бужу твою соседку...
«Собеседник печатает Вам сообщение», «Собеседник... печатает...»
...Пя-а-а-а-а-а-ать...
Четыре...
Три...
Не понимаю. Хочу понять.
Все мое сознание тянется, рвется к невидимому счетоводу. Тяжело и больно, словно продираешься через кисель, с кандалами на ногах и в железном обруче, сдавившем голову. Каждый шаг — боль. Впереди — ничто, лишь черный экран.
...Ты сдурел? Я попить отходила.
О, жива!
Балбес...
Балбес... На это слово что-то отзывается внутри. Из зоны солнечного сплетения поднимается волна непонятных мне, но очень сильных чувств. Нет, не волна — лавина. И я понимаю: «балбес» не ругательство и не оскорбление. В этом слове — нежность, улыбка и запах хвои.
Почему хвои?!
Напрягаюсь, пытаюсь пробиться через заслон из черного киселя. И тут же получаю отдачу: вспышка боли оглушительная, дезориентирующая, разрывающая голову надвое.
Черный экран идет трещинами, из которых льется ослепляющий свет, бьет по глазам. Кусочки «мозаики» расходятся, расплываются, на миг повисают в воздухе — и осыпаются с шелестом, будто кто-то швырнул на пол кипу бумаг.
...Моя ладонь в чьей-то руке. Рука мужская, пальцы длинные, тонкие, но все равно крупнее моих. Аккуратные, коротко стриженные ногти. Свежий ожог на безымянном пальце и мизинце с внутренней стороны ладони.
Нет, это не Он держит меня за руку, а я Его. Верчу пораненную кисть, рассматриваю.
— Я всегда говорила, что ты балбес, — произношу со вздохом. Не слышу свой голос, но точно знаю, что это говорю я. Слова просто появляются в голове — как мысли. — А если бы руку оторвало?
— Брось, Янтарная. Всего лишь ожог...
А это не моя, чужая реплика. В ней — тепло и беззлобная насмешка. Однако сжимаю губы в прямую линию — злюсь?
— ...Не делай такое лицо, я живее всех живых.
Не злюсь — испугалась.
— Попробовал бы умереть, — фыркаю, пряча истинные чувства. Чего-то боюсь.
— Я же говорил, что ты меня любишь, — беззаботно смеется собеседник в ответ.
Не вижу его лица, не слышу голоса. Перед глазами лишь обожженная ладонь. Все еще бережно держу ее, касаясь тыльной стороны кончиками пальцев, чтобы не причинить новой боли.
— Не льсти себе, — огрызаюсь. — Пошли, герой, тебя нужно сдать медикам.
— Насовсем?
— На опыты!
В ответ снова смех. Сначала приятный, а затем обрастающий эхом и превращающийся в гром, сотрясающий все мое тело...
Вспышка света.
Картинка разбивается вдребезги и разлетается на куски, бьет обломками по лицу.
Пытаюсь отвернуться, защитить глаза. Выставляю вперед руки, но острые осколки проходят сквозь них и больно впиваются в кожу, а мои руки хватают лишь пустоту.
Падаю. Снова и снова.
Падаю.
* * *
Прихожу в себя от холода.
Я в воде. Лежу на спине, вытянув руки по швам, а по мне течет вода. Она повсюду: снизу мое тело омывает целый ручей, сверху впивается ледяными иглами дождь. На моем лице горячие слезы и холодные капли, но слезы быстро остывают и смешиваются с дождем, стекают струями по щекам, забивают рот и нос. Трудно дышать.
Судорожно хватаю ртом воздух, как будто только что вынырнула с глубины. Пытаюсь рывком подняться и сесть, но вместо этого получается лишь перекатиться на живот да успеть подставить руки, чтобы не упасть лицом в холодную жижу.
Поднимаюсь с трудом. Тело одеревенело, не слушается.
Наконец удается встать на четвереньки. Дождь продолжает лить, застилая глаза. Провожу рукой по лицу, убирая воду, а затем оставляю ладонь козырьком у лба. Вокруг темно, но из окон барака льется мягкий свет. Внутри строения мелькают тени, слышны громкие голоса, смех, чья-то заунывная песня, несоответствующая взрыву на миг заглушившего ее хохота.
Часов у меня нет, но, судя по тому, что праздник еще в разгаре, а солнечные батареи не разрядились и лампы светят по-прежнему ярко, прошло не так много времени. Хотя по ощущениям — целая вечность.
Отплевываюсь от неприятной на вкус воды и заставляю себя подняться на ноги. Сгибаю и разгибаю руки — тоже целы. Боли нет, во всяком случае острой. Только в голове стоит звон.
...Янтарная...
Словно шепот, шелест в голове.
В этот момент спазм сводит желудок, и я успеваю разве что шагнуть на непослушных ногах к ближайшему кусту и согнуться под ним пополам. Меня выворачивает. Потом еще и еще.
Перед глазами все плывет, и какая-то часть меня, еще способная соображать, отдает себе отчет в том, что, видимо, я заполучила сотрясение мозга после падения. Другая часть меня мечтает лечь, здесь, под холодным дождем, и сдохнуть.
— Эй, кто там допился? — доносится до меня чей-то голос. Из-за головной боли и шума дождя не сразу могу его идентифицировать.
Вскидываю глаза, одновременно вытирая губы тыльной стороной ладони: ко мне пьяной походкой направляется Чиж, на ходу застегивая ширинку. Вода течет по его лицу и почему-то обнаженному торсу, но это соседа ничуть не смущает. Он вообще выглядит как довольный кот, обожравшийся сливок.
— Какая встреча! — раскрывает объятия. — Кажется... ик... я поторопился надевать штаны. — И шагает ко мне, вытягивая губы в трубочку.
Выворачиваюсь и с силой бью его в плечо, отталкивая, но меня все равно успевает обдать запахом перегара.
Чиж, не удержав равновесие, садится прямо в лужу.
Бегу к крыльцу — откуда только силы взялись? Холодная жижа хлюпает под ногами, икры обдает ледяными брызгами.
— Убью суку! — орет Чиж мне вслед, силясь подняться и оседая вновь.
Оборачиваюсь только уже на верхней ступени крыльца. Но вид барахтающегося в грязи человека не вызывает у меня сочувствия.
— Убью и трахну! — продолжает угрожать тот.
Скрываюсь в бараке. Захлопнувшаяся дверь отрезает от меня поток ругательств и обещаний.
— Нет, сначала трахну! Потом убь...
Опускаю засов на двери — пусть охладится. Рано или поздно кто-нибудь услышит его вопли и впустит внутрь. Или тоже пойдет по нужде и откроет дверь.
* * *
Фонарик остался валяться где-то в грязи на месте моего падения, ботинки — у люка. Так что бреду на ощупь по темным коридорам босиком и, должно быть, оставляя живописные следы на полу.
Вваливаюсь в свою комнату и стекаю спиной по двери. Остаюсь на полу, уткнувшись лицом в колени, обтянутые мокрым насквозь подолом платья.
Меня запоздало начинает трясти, но не от того, что я чуть не разбилась, а от того, что увидела после.
Это ведь не галлюцинация, правда? Это воспоминания? Янтарная — это я?
Что это? Прозвище? Фамилия, имя или производное от них?
Но, как ни напрягаюсь, в голове только серый туман да привязавшийся запах хвои. На Пандоре нет хвойных деревьев. Здесь вообще почти нет деревьев, а те, что есть, кривые, рассохшиеся, с мелкими листочками.
Нет, этот запах не отсюда. Как и Янтарная.
Откидываю голову на дверь и сижу с закрытыми глазами, силясь восстановить тяжелое дыхание.
В какой-то момент мне чудится, что сквозь прикрытые веки проникает свет. Яркий, не такой, как от фонаря с солнечной батареей.
Резко распахиваю глаза, но вокруг темно. Только запах влаги, витающий в помещении, да шум дождя за распахнутым настежь окном. Показалось...
Заставляю себя подняться и дойти до стола, на котором стоит лампа, такая же, как и все здесь, — на солнечной батарее. Забудешь зарядить — пиши пропало. А зарядишь — расходуй бережно на случай, если солнечных дней долго не будет.
Щелкаю клавишей, и комната озаряется тусклым оранжевым светом. Осматриваюсь: по стене под трещиной в потолке стекает тонкая струйка воды, образуя небольшую лужицу на полу. Из разлома в пластике появляются новые капли, медленно набухают, а потом срываются вниз.
Некоторое время стою и как завороженная смотрю на танец капель. Потом отмираю, беру на столе чашку и ставлю на пол под течь, рядом бросаю тряпку. Все-таки я почти успела заделать дыру. Если бы не полезла, сейчас комната уже превратилась бы в бассейн.
Мне бы вернуться в столовую, чтобы показаться Филину на глаза и избежать проблем в дальнейшем. Но у меня абсолютно нет на это моральных сил.
Кое-как смываю с себя грязь водой, оставшейся в тазу после утреннего умывания. С волосами ничего не поделаешь, поэтому лишь расчесываю пальцами, чтобы убедиться, что в них не осталось комков грязи или веток, а затем снова закручиваю в тугую шишку на затылке. Зеркала нет, так что только надеюсь, что смыла с себя все потеки грязи, оставшиеся после купания в луже. Потом переодеваюсь в свой открытый сарафан — прохладно, но не хочу в темноте доставать зимние вещи со дна шкафа.
Нужно забрать ботинки и закрыть крышку люка, ведущего на крышу.
Подхватываю со стола лампу и выхожу в коридор. Тут теплее, чем в комнате с открытым окном, но душно, и, несмотря на удаленность от столовой, воздух пропитан алкогольными парами. Сегодня Филин расщедрился не на шутку — обычно подобные мероприятия прекращаются гораздо раньше, чтобы не истратить весь самогон за один вечер. Похоже, в ближайшие дни Сова будет освобождена от стирки, готовки и работы на огороде ради восполнения запасов спиртного.
...Янтарная...
Снова этот шепот в голове. Или шелест?
Меня шатает, голова кружится. Приходится привалиться плечом к прохладной стене и переводить дыхание.
