Ближе к полудню дорога сузилась. Справа поднимался крутой склон, слева начинался глубокий заснеженный овраг. Двум саням здесь было никак не разойтись, и, как назло, впереди послышался топот копыт.
Из-за поворота показались трое казаков верхом. Шли один за другим, винтовки висели на ремнях, воротники подняты. Увидев нас, передний вскинул руку.
— С дороги! Сани в сторону, живо!
Моренченко натянул вожжи. Лошади остановились.
— Куда же в сторону? — крикнул он. — Справа пригорок, слева овраг!
— Освободи тракт! — повторил казак, подъезжая ближе. — Встречный обоз идет.
Место для встречи и правда было скверное. До небольшой площадки у поваленной лиственницы оставалось шагов тридцать, но добраться туда можно было только пятясь по узкой колее.
— Обождите малость, — сказал Моренченко. — Дайте спокойно отвести сани.
— Приказано очистить тракт.
— Ты ослеп, служивый? — вспыхнул Рыжий. — Куда мы их денем, неужто под ваши полозья?
Второй конвойный положил ладонь на приклад.
— Тихо, братцы, — сказал я, шагнув вперед. — Чего зазря зубоскалить? Вон площадка у лиственницы. Придержите свой обоз на минуту, мы отведем сани и дорогу освободим.
Передний посмотрел на меня, потом на склон и коротко кивнул.
— Разворачивайтесь. Только быстро, сейчас уж из-за поворота выедут.
Мы взялись за дело. Моренченко осторожно осадил лошадей. Я перехватил пристяжную под уздцы. Семен уперся здоровым плечом в задок розвальней, не давая полозу соскользнуть в овраг. Сани медленно попятились к площадке.
Когда добрались до лиственницы, Рыжий первым делом прижал ладонь к левому боку и поморщился.
— Юдинцев тебя прибьет, — сказал я.
— Не было такого, не видал ни разу, — попытался что-то сморозить он.
Вскоре показался и сам встречный обоз. Сперва прошли еще двое верховых. За ними тяжело двигались крытые сани, запряженные парой крепких лошадей. Окованные широкие полозья, груз укрыт толстой рогожей и брезентом, сверху перехвачен ремнями.
По обеим сторонам саней шли вооруженные сопровождающие. Замыкал обоз отдельный конный разъезд.
Двое казаков встали между нашей площадкой и трактом, внимательно наблюдая за каждым движением. Один даже велел не хвататься за винтовки.
Сани проходили медленно. Шли тяжело, хотя под рогожами почти ничего не возвышалось. На повороте, по очертаниям я понял, что там какие-то ящики. Рядом с возницей сидел чиновник с кожаным саквояжем, который он прижимал к груди.
Никто не разговаривал. Даже возницы подгоняли лошадей короткими щелчками языка, без окриков.
Последний конвойный остановился возле нас.
— За обозом не следовать. Пять минут ждете здесь, потом продолжаете путь.
— Может, нам еще глаза завязать? — спросил Рыжий.
— Бирюков, — процедил Моренченко.
Конвойный только смерил Семена взглядом и тронул коня. Скоро сани скрылись за поворотом. Еще некоторое время доносились скрип полозьев и мерный топот.
Рыжий сплюнул в снег.
— Ишь как ощетинились. Не муку, видать, в этих коробах на ярмарку везут.
Моренченко некоторое время смотрел вслед.
— С приисков, должно быть, золотишко. Простой груз так стеречь не станут.
— Золото? — Семен сразу перестал злиться. — И много там?
— Может, золото, мне от куда знать сколько. Зимой с приисков вывозят, когда дорога промерзнет и сани пойдут.
— А куда везут?
— Не знаю и гадать не берусь.
Мы вернулись на тракт и продолжили путь.
Козловская встретила нас дымом печей и звоном колокола над Николаевской церковью. Мы направились прямиком к лазарету.
Балохин стоял у стола и что-то записывал в журнал. Увидев нас, отложил перо.
— Наконец-то. Я уж думал, до весны за Морозовым никто не явится, да и он извелся в ожидании.
— Как он, Алексей Юрьевич?
— Живой, раз уж выписываю.
Илька сидел на кровати в одной рубахе и натягивал мягкие сапоги. За прошедшее время он сильно похудел. Скулы заострились, кожа побледнела.
Заметив нас, улыбнулся.
— Здорово были, братцы.
— Слава Богу, Илька, — ответил я, осторожно его обнимая. — Ну что, выкарабкался?
— Как видишь.
Семен хлопнул побратима по здоровому плечу.
— Я же говорил, не отпустят тебя духи так просто.
— Именно так, — согласился Илька.
— Тихо! — вмешался Балохин. — Сейчас духи у меня получат все указания по уходу.
Он сунул мне в руки пузырек лекарства, сверток чистой корпии и сложенный лист.
— Здесь все написал для его деда. Рану промывать чистой кипяченой водой, повязку менять каждый день, руки перед тем мыть. Никакой ханшины. Никакой охоты. Никакой верховой езды. Никаких тяжелых работ.
— Я и так…
— Молчать, Морозов. Я тебя еще на месяц оставить могу.
Илька сразу угомонился.
— Если появится жар, боль усилится, начнется кашель с кровью или одышка, немедля везете обратно, — продолжил доктор. — Понятно?
— Понятно, Алексей Юрьевич.
— И передайте своему шаману: лечить по-своему я ему не запрещаю, но в рану неизвестные настойки лить не надо. Столько сил я положил, скажите, чтобы не угробил мне его.
Илька улыбнулся.
— Дед все равно сделает, как считает нужным.
— Тогда хотя бы письмо ему отдай. Может, прочтет кто.
Мы помогли Ильке надеть теплую одежду, вывели во двор и уложили в розвальни. Он ворчал, что мог бы сидеть и на облучке, но Балохин вышел на крыльцо и пригрозил вернуть его в лазарет. Пришлось побратиму лечь на сено.
Мы укрыли его тулупом и попоной. В лазарете нам выдали нагретые кирпичи в мешках. Их положили к ногам Ильки, укрыв хорошенько.
— Словно старика немощного везете, — проворчал побратим.
— Спи давай, старик, — сказал Семен. — До гасяна путь неблизкий.
Моренченко тронул вожжи, и розвальни покатили по снегу.
Первое время Илька прислушивался к нашим разговорам. Потом закрыл глаза и уснул.
Семен теперь сидел рядом с Моренченко на облучке.
— Помниться мне, Саня, на масленичных боях у нас один мордоворот меня в сугроб швырнул? — сказал Семен, разглядывая затылок Моренченко. — Смотрю теперь на тебя и думаю: не ты ли это был?
— Это где?
— На сборах возле Усть-Лабинской. Стенка на стенку тогда сошлись.
— Погоди. Там еще один рыжий черт мне ногу подставил, и я в корыто с водой рухнул.
Семен повернулся ко мне.
— Слыхал, Андрюха? Признается!
Моренченко натянул вожжи, обходя занесенную колею.
— Так это ты был, чтоб тебя?
— Я, а ты, значит, тот самый медведь?
— Так ты мне тогда сапог порвал.
— А ты меня в сугроб по пояс воткнул.
Они замолчали, припоминая подробности.
— Зато старика мы вдвоем из свалки вынесли, — сказал Моренченко уже спокойнее. — Помнишь? Ему плохо стало, а молодняк вокруг продолжал толкаться.
— Помню. Я его за руки тащил.
— А я за ноги.
— Вот как оно и бывает, — протянул Рыжий.
Проснувшийся Илька приоткрыл глаза.
— И кто победил тогда?
— Я, — одновременно ответили оба.
Мы с Илькой рассмеялись.
Через некоторое время Моренченко заговорил серьезнее:
— Семен. Про Нюрку хотел...
Рыжий тоже перестал улыбаться.
— Чего про нее?
— Она уж сама решит, кто ей люб. Из-за девки промеж своих резаться не стану.
— И я не стану. Только ежели выберет меня, морду не криви.
— А коли меня выберет?
— Тогда, глядишь, к Сайне пойду.
— Значит, она у тебя в запасе? — нахмурился Моренченко.
— Шуткую. Сайна хорошая девка, да с ней тоже непросто. Мы с ней и поговорить-то толком ни разу не успели. У них свои правила.
Сашка протянул ему руку.
