— Значит, уговор: никаких драк и подначек?
Семен крепко пожал ее.
— Уговор, Саня!
Гасян встретил нас собачьим лаем. Илька приподнялся, окликнул собак по-гольдски, и те сразу угомонились.
На шум из де вышли люди: мужчины, женщины, ребятишки.
Пасса появился одним из первых. Старик подошел к саням, положил ладонь внуку на лоб, затем на грудь и что-то тихо сказал.
Мы помогли Ильке выбраться из розвальней и довели его до теплого де.
Анинэ держалась чуть поодаль. При людях она лишь поклонилась Ильке и спросила о здоровье. Потом, когда остальные занялись поклажей, подошла к лежанке и осторожно взяла его за руку.
Побратим посмотрел на нее и улыбнулся.
Долго разглядывать их я не стал. Вышел наружу и сразу понял, что гасян окончательно перешел на зимний уклад.
У прорубей мужчины проверяли подледные сети. Свежую рыбу складывали прямо на снегу длинными рядами, и мороз быстро ее прихватывал.
Возле такто стояли собачьи нарты с широкими полозьями. Ребятишки на краю поляны учились ходить на охотничьих лыжах, падали в снег и поднимались с хохотом. Над гасяном низко стелился дым.
— А где полосатый? — спросил Семен, озираясь.
Будто услышав его, из-за дальнего амбара вышел Анда.
Тигр вырос еще сильнее. Высокий в плечах, тяжелый, широколапый. Полосатая туша двигалась мягко, почти неслышно.
Он узнал меня сразу. Подошел, втянул носом воздух и обнюхал новый полушубок. Потом ткнулся головой мне в живот так, что я сделал шаг назад.
— Здорово, Анда, — сказал я, почесывая его за ухом.
Анда глухо уркнул, потерся боком о мои ноги и направился к Семену.
Рыжий сразу придержал руками подаренную Сайной папаху.
— Ты даже не думай, полосатый. Второй такой тебе не достанется.
Анда потянулся мордой к меху и прихватил край папахи зубами. Рыжий едва успел снять ее и прижать к груди.
Моренченко оторопело смотрел на здоровенного зверя.
— Так вот кто твою прежнюю папаху пожрал?
Моренченко придержал свою папаху и отступил за сани.
Анда фыркнул, словно разочаровался, и вернулся ко мне.
Перед отъездом Пасса собрал нас в своем де. Ильку перенесли туда на лежанке и укрыли шкурой. Я достал записку Балохина и прочел вслух все, что доктор велел передать. Пасса выслушал до конца, не перебивая.
Потом шаман бросил в огонь веточку можжевельника. По де поплыл терпкий дым. Пасса окурил внука, что-то тихо напевая и постукивая пальцами по небольшому бубну. Затем поднял руки к огню, поблагодарил духов тайги и воды и поочередно коснулся наших с Семеном плеч.
Моренченко настороженно наблюдал со стороны.
— Духи вернули Иллариону дыхание, — сказал Пасса. — Но вернули вашими руками. Потому долг его жизни теперь и перед вами.
— Нет меж нами долгов, дедушка, — ответил я. — Илька наш брат.
Пасса кивнул.
Он долго смотрел в огонь, потом произнес:
— Зимой по белым дорогам идет не только зверь. По ним идут люди, богатство и беда.
Мне сразу вспомнился встречный обоз, вооруженные конвойные и низкие окованные ящики под рогожей. Допытываться у шамана я не стал. У Пассы ответов без загадок не бывает.
Решили в гасни не ночевать и дотянуть до Лончаково, вроде как времени впритык, но еще должны успеть. Пока Моренченко готовил лошадей, я вернулся к Ильке проститься.
Анинэ стояла у входа в де.
— Андрей, — заговорила она по-русски, подбирая слова. — Ила правда жить будет?
— Опасность миновала, но ему покой нужен.
Анинэ серьезно кивнула.
— Я смотреть буду. Не пущу его охота.
Изнутри раздался недовольный голос:
— Я все слышу!
Анинэ впервые при мне звонко рассмеялась.
— Вот видишь, — сказал я. — Раз ругается, значит, дело идет на лад.
Мы попрощались с Илькой и Пассой. Анда проводил нас до самой опушки, потом развернулся и пошел обратно в гасян.
Ближе к вечеру погода испортилась. Ветер погнал с сопок противную снежную взвесь. Она секла лицо и забивалась за ворот.
Часть дороги перемело. Колея угадывалась лишь местами, поэтому Моренченко правил осторожно. Мы уже пожалели, что не остались в гасяне на ночевку.
Семен устроился рядом с Сашкой на облучке. Я сидел сзади, на сене, и время от времени оборачивался, глядя на дорогу впереди.
— Нет, Саня, — продолжал давний спор Рыжий. — В корыто ты сам тогда упал, а я тебя лишь легонько подтолкнул.
— Легонько? Ты мне обе ноги подсек.
— Так по правилам было.
— В кулачном бою ноги не подсекают.
Я слушал их перебранку и уже хотел попросить угомониться, когда пристяжная вдруг шарахнулась в сторону. Коренная тоже нервно всхрапнула, натянула постромки и попыталась перейти на рысь.
Моренченко придержал лошадей.
— Тихо, тихо… Чего удумали?
Я обернулся, но на дороге ничего не было. Только снег, кусты и темнеющий лес по обеим сторонам.
Лес справа будто вымер. Между деревьями мелькнула серая тень. Потом еще одна, уже дальше.
— Сема, справа.
Рыжий повернул голову.
— Вижу.
Снег у края дороги был истоптан. Следы шли параллельно нашим саням: крупные лапы, местами след в след.
Моренченко остановился на миг, соскочил с облучка и осмотрел их.
— Волки, твою ж…!
— Давно идут?
— Кажись, с самого поворота тянутся. Я-то думал, тени мерещатся.
Он быстро вернулся на место.
— Не останавливаемся. Оружие приготовить, но пока не палить. Далеко они, только порох зазря пожжем и лошадей перепугаем.
Семен снял с плеча «Винчестер», быстро зарядил трубчатый магазин и дослал патрон. Я вложил патрон в берданку и проверил револьвер.
Волки шли по обеим сторонам дороги, временами исчезали в чаще и снова показывались впереди. Один раз крупный серый зверь вышел к кустам и спокойно посмотрел на нас. Потом отвернулся и растворился между деревьями.
— Проверяют, — сказал Моренченко. — На коней примеряются.
Сумерки сгущались. Снежная взвесь перешла в мелкий снег. Дальше двадцати саженей дорогу было не разобрать.
Моренченко подгонял лошадей, не давая им сорваться в скачку. Если понесут по такой дороге, на первом же повороте сани перевернут или полоз разлетится на каком камне.
Вой донесся слева. Ему ответили справа и еще впереди.
— Обходят, — произнес Рыжий, взводя курок.
— Не дергайся. Пока по бокам держатся.
— Куда?
Моренченко молча кивнул вперед. Дорога начинала спускаться в узкий распадок. Слева поднимался крутой заснеженный склон. Справа тянулись густой кустарник и глубокий овраг. Развернуть розвальни там будет невозможно, а лошадям придется сбавить ход.
— Похоже, на спуск нас выдавливают, серые твари.
Сзади на дорогу вышли сразу три волка.
Я повернул голову вперед.
На левом склоне появился крупный волк. Следом показался второй. Из кустов справа бесшумно вышли еще несколько серых фигур.
Один зверь неторопливо спустился на дорогу и остановился впереди розвальней. Лошади шарахнулись, натянули постромки. Моренченко едва удержал их.
Из темноты по обеим сторонам раздался вой.
Сашка стискивал вожжи, вглядываясь в серую фигуру на дороге.
— Дождались, серые, — процедил он. — Сейчас полезут.
Глава 7. Волчья шкура
Первый волк сорвался с обочины.
Миг назад он стоял среди кустов, почти неразличимый в снежной взвеси, а теперь уже летел к морде коренной. Лошадь взвизгнула, взвилась на дыбы и рванула в сторону. Пристяжная шарахнулась следом, постромки натянулись, розвальни понесло боком.
— Тпру-у! Стой, окаянная! — взревел Моренченко, обеими руками натягивая вожжи.
Правый полоз налетел на скрытый под снегом камень. Сани подбросило и накренило. Я врезался плечом в борт, едва не выронив берданку. Семена швырнуло на Моренченко, но Рыжий уперся сапогами и удержался.
Волк уже заходил к коренной сбоку, метя в горло.
— Лошадей не задень! — крикнул я.
Семен вскинул «Винчестер», высматривая цель. Волк мелькал рядом с конскими ногами, заряд картечи мог зацепить и её.
Коренная шарахнулась еще раз. Волк попал под копыто, отлетел, кувырнулся и тут же поднялся. Между ним и упряжкой на миг открылся просвет.
Грохнул «Винчестер». Зверь завалился на бок и покатился к обочине.
— Есть один! — крикнул Семен, передергивая скобу.
Радоваться было рано. Слева на склон выскочили сразу три серые тени. Справа, из глубокого оврага, донеслось рычание. Казалось, волки держались по краям дороги, не давая лошадям уйти в сторону, и теснили нас к распадку.
Моренченко снова хлестнул вожжами.
