Подхожу к окну, смотрю в сторону её покоев. Там горит одинокая свеча. Она не спит.
О чём думает? О доме, который потеряла? О жизни, которая кончилась?
Или обо мне?
Последняя мысль пугает больше всего.
На следующее утро она приходит в обычное время. Серое платье, заплетённые волосы, покорное выражение лица. Но я замечаю тёмные круги под глазами — спала плохо.
Как и я.
— Доброе утро, ваше высочество, — говорит она, кланяясь.
— Доброго в нём мало, — отвечаю равнодушно. — Подготовь завтрак.
Она движется по комнате бесшумно, расставляет посуду, наливает чай. Каждый жест отточен, изящен. Не как у простой служанки.
Кто ты на самом деле? Откуда у дочери генерала такие манеры?
— Ты хорошо спала? — спрашиваю небрежно.
— Да, ваше высочество.
Ложь. Я же слышал, как она пела всю ночь.
— Интересно, — продолжаю я, наблюдая за её реакцией. — Мне показалось, что слышал пение. Поздно ночью. С очень... интересными словами.
Её рука дрогнула, чуть не уронив чашку.
— Простите, ваше высочество, не понимаю...
— Кто-то пел о предательстве матерей и одиноких принцах. — Я встаю, подхожу ближе. — Кто-то, кто знает слишком много.
Она бледнеет, но продолжает накрывать стол.
— Возможно, кто-то из служанок...
— Нет. — Останавливаюсь прямо за её спиной. — Голос был образованный. Тот, кто пел, понимает музыку.
Поворачиваюсь к ней лицом. Она избегает взгляда, но я вижу румянец на щеках.
— Это была ты.
Не вопрос. Утверждение.
— Я... я не хотела подслушивать, — шепчет она. — Просто не могла заснуть, и музыка была такой печальной... Слова сами приходили в голову.
— Откуда у служанки такие способности? — сужаю глаза. — Откуда знания о дворцовых тайнах?
— Я ничего не знаю, — быстро отвечает она. — Просто... чувствую музыку. Слова рождаются сами собой.
Слова ударяют точно в цель. Хватаю её за подбородок, заставляю смотреть в глаза.
— Опасно сочинять песни о том, чего не знаешь.
— Я ничего не сочиняла, — в её голосе страх, но и упрямство. — Музыка сама рассказывает свою историю.
— Музыка не говорит о предательстве матерей случайным служанкам.
— Говорит тем, кто умеет слушать, — тихо отвечает она.
Что за дерзость? И почему мне хочется услышать больше?
— Хватит, — говорю я резко. — Не твоё дело сочинять песни о моей жизни.
— Конечно, ваше высочество. — Она отступает, возвращается к столу. — Простите за дерзость. Больше не повторится.
Но что-то внутри меня не хочет, чтобы она замолчала.
Завтракаю в молчании, а она стоит рядом со кувшином. Каждое движение правильное, каждый жест покорный. Но теперь я знаю — под маской служанки скрывается певица. Артистка, которая понимает искусство.
И боль.
— Сегодня вечером, — говорю я, заканчивая есть, — придёшь в мои покои. После ужина.
— Слушаюсь, ваше высочество.
— И покажешь, откуда берутся эти слова. Споёшь ещё раз.
Она вздрагивает.
— Но я... я не умею петь при людях...
— Научишься. — Встаю, иду к двери. — Или будешь наказана за обман.
Оставляю её одну с мыслями о предстоящем вечере.
Хочу услышать её голос вблизи. Понять, что за тайна скрывается за этими глазами.
И может быть... впервые за двадцать лет сыграть для кого-то, кто действительно слушает.
Вечер приходит медленно, словно сам день боится того, что произойдёт. Я сижу в покоях, настраиваю цин, и руки дрожат. Впервые за годы — дрожат.
Почему я нервничаю? Это просто слуга. Просто женщина.
Но она понимает музыку. Мою мертвую музыку, которую оживили ее слова и доставили столько боли. Как будто мертвое сердце могло ожить, могло снова чувствовать...БОЛЬ.
Стук в дверь.
— Войди.
Она входит с цином в руках — простым, учебным, не таким изысканным, как мой. Ставит его на стол, кланяется.
— Ваше высочество.
— Садись, — указываю на подушку напротив. — Покажи, что умеешь.
Она садится осторожно, берёт инструмент на колени. Пальцы касаются струн неуверенно.
— Я правда не играю...
— Тогда пой, — перебиваю я. — Пой то, что чувствуешь.
Долгая пауза. Потом она закрывает глаза и начинает.
Голос льётся медленно, осторожно. Мелодия незнакомая, слова на языке, которого я не понимаю. Но не нужно понимать слова, чтобы чувствовать боль, которая в них заключена.
Боже.
Я замираю, завороженный. Голос чистый, сильный, с той особой хрипотцой, которая делает пение живым. В нём вся боль мира — потери, разлуки, несбывшиеся надежды.
Как она может петь так? Откуда столько боли в одном голосе?
Песня заканчивается тишиной. Она открывает глаза, и они полны слёз.
— Это... — голос садится, прочищаю горло. — Это было...
— Русская песня, — шепчит она. — О любви, которая убивает.
Русская? Откуда дочь китайского генерала знает русский язык?
Но сейчас это неважно. Важно то, что происходит в моей груди. Что-то шевелится, просыпается, требует выхода.
Беру свой цин, кладу на колени.
— Теперь я, — говорю и начинаю играть.
Мелодия рождается сама собой — новая, никогда не звучавшая. Грустная и светлая одновременно. Словно разговор двух душ, которые узнали друг друга через века.
И она начинает подпевать. Тихо, осторожно, но с пониманием каждой ноты. Её голос обвивается вокруг моей мелодии, дополняет её, делает совершенной.
Вот оно. Вот что я искал всю жизнь.
Родственная душа.
Играем долго, не замечая времени. Мелодия перетекает в мелодию, её голос отвечает моему цину. Разговор без слов, понимание без объяснений.
И впервые за двадцать лет я чувствую... покой.
Последняя нота затихает. Мы сидим в тишине, и воздух между нами дрожит от невысказанного.
— Спасибо, — говорю я тихо.
— За что, ваше высочество?
— За то, что напомнила, зачем я начал играть.
Она смотрит на меня, и в глазах удивление.
— Зачем?
— Чтобы не сойти с ума от одиночества.
Зачем я сказал это? Зачем открылся перед ней?
— Понимаю, — шепчет она. — Я пела по той же причине.
Мы действительно похожи. Два сломанных человека, которые нашли спасение в музыке.
Встаю резко, отворачиваюсь к окну.
— Достаточно на сегодня. Иди.
— Ваше высочество...
— Иди! — рычу, не оборачиваясь.
Слышу, как она встаёт, берёт цин.
— Могу ли я... можем ли мы ещё раз...?
— Нет. — Голос жёсткий, окончательный. — Это была ошибка.
Она замолкает, идёт к двери. У порога останавливается.
— Ваше высочество?
— Что?
— Ваша музыка... она не мёртвая. Просто спящая.
Дверь закрывается за ней, а я остаюсь один с цином и воспоминанием о её голосе.
Что она со мной делает? Почему заставляет чувствовать то, что должно быть мертво?
Касаюсь струн, и они отвечают печальным звоном.
И почему мне хочется снова услышать её пение?
