Обитель выживших. Том 3
Рафаэль Дамиров
Обитель выживших #3
Люди перестали быть людьми. Они не говорят, не чувствуют боли, не ищут еды. Только идут на любой звук и убивают. Их называют молчунами, и никто не может объяснить, что произошло. Нет вируса, нет привычного заражения. Есть лишь пустые города, страх и новое правило: чем тише ты себя ведёшь, тем дольше проживёшь.
Максим Беркутов, опытный оперативник, спасает случайных людей и собирает вокруг себя выживших. Его группа сталкивается с бандами и полчищами молчунов, шаг за шагом продвигаясь к разгадке происходящего. Они пытаются остановить «тишину».
Но вскоре становится ясно: у этой катастрофы есть источник. И тот, кто стоит за ней, опаснее любых мародёров и самих молчунов.
Рафаэль Дамиров
Обитель выживших. Том 3
Глава 1
В палатке сидел ребёнок.
Мальчик лет трёх, не больше, — в шортиках и футболке с выцветшим мультяшным мишкой. Он таращился на меня со смятого спальника — взмокший, с прилипшими ко лбу светлыми волосёнками.
— Мама? — сказал он.
Мы застыли. Чего угодно я ожидал за этим пологом — трупов, затаившегося молчуна, — но только не этого.
— Нет, брат, — выговорил я, приходя в себя. — Не мама. А где же она, твоя мама?
Мальчик не ответил — только захлопал глазами и задумчиво сунул палец в рот.
В палатке стояла духота, как в парнике: солнце за день накалило тент, и как малец тут не сварился — одному богу известно. Я осторожно подхватил его под мышки и вытащил наружу. Он не заплакал и не стал вырываться — обмяк у меня в руках, лёгонький, горячий, как батон из печи.
Искра тут же отобрала его у меня. У изголовья спальника нашлась початая бутылка воды. Она поила его маленькими глотками, то и дело отнимая бутылку, хотя малец тянулся за ней обеими руками, и жилка на его тонкой шейке дёргалась от каждого жадного глотка.
— По чуть-чуть, маленький, по чуть-чуть, — приговаривала она. — А то вывернет.
Пока она отпаивала найдёныша, мы обшарили лагерь.
Картина выходила странная. Следов борьбы не было никаких: ни крови, ни стреляных гильз, ни отпечатков босых ног молчунов. Вещи лежали по местам, посуда сложена у кострища, а в дальней палатке обнаружился целый продуктовый склад — от круп до пятилитровых бутылей с водой. А над кострищем, на перекладине, висел котелок с супом — остывшим, но, похоже, сваренным недавно: плесени не заметно, да и кислого духа над ним не витало.
Будто люди просто встали, собрались и дружно ушли. Все разом. Оставив еду, вещи и трёхлетнего ребёнка в закрытой палатке.
Филин подошёл к котелку, принюхался, макнул палец, облизал, выждал пару секунд — а потом взял котелок за дужку и преспокойно отхлебнул через край.
— Ты что делаешь?! — опешила Искра. — А вдруг суп отравлен? Вдруг они все от него померли?
— Тогда где они? Если бы померли — тела бы здесь лежали, — резонно возразил Филин, вытирая губы. — А тел нет. Стало быть, ушли своими ногами. И суп, кстати, не испортился ещё. Перловка с тушёнкой. — Он причмокнул. — Вкуснятина. Тыщу лет жиденького не ел.
Я собрал у кострища всех на совет. Вопрос стоял простой: что делать дальше?
— Я так скажу, — начал Филин. — Тут есть еда и вода, палатки со спальниками — всё, что нужно, чтобы выжить. А у нас ничего не припасено теперь. Предлагаю собрать всё это добро и валить отсюда. Здесь оставаться опасно: мы ведь не знаем, что случилось с прежними жильцами. А ну как оно и с нами случится?
— А куда нам идти? — устало возразила Искра, качая мальца на коленях. — Мы сутки на ногах. Я уже не помню, когда в последний раз спала на мягком, ела горячее. Надо остаться. Хотя бы на ночь. И подождать, может, хотя бы мать малыша вернется.
— Оставаться — риск.
— А тащиться по лесу с грузом на закорках, не зная куда, — не риск?
Она свела брови и вообще смотрела сердито, почти яростно.
— Так, стоп, — вмешался я, пока спор не перешел в крики. — Искра права. Мы остаёмся. Подождем тех, кто разбил этот лагерь. Не исключено, что они еще сюда вернутся.
— А если не вернутся? — не сдавался Филин. — Тем более, мы не знаем, что это за люди. Надо уходить.
— А ребёнка куда? — спросила Искра.
— Что значит – куда?
— Ну, если валить отсюда — ребёнка куда девать?
— А какое может быть «куда»? Оставим здесь. Не с собой же его тащить!
— Ты что, с ума сошёл?! — Искра прижала мальчишку к себе, будто Филин уже тянул к нему руки. — Как можно эту кроху здесь оставить? Он же умрёт! Умрёт с голоду один! Изверг…
Казалось, в самой Искре, лихой байкерше, сейчас проснулось что-то материнское.
— Я все понимаю, но сейчас мы сами на грани… — пожал плечами Филин. — Это лишняя обуза. Его корми да на себе таскай. А случись столкнуться с молчунами — он разорётся на весь лес и всех их на нас соберёт. Вот об этом ты думала, добренькая? Нет. Это исключено.
— Да как у тебя язык поворачивается...
— Всё, закончили, — оборвал я. — Никто никого не оставляет, потому что никто никуда не уходит. Остаёмся здесь. Во-первых, всем действительно нужен отдых. Во-вторых, надо дождаться людей. Посмотрите вокруг: лагерь обжитой, припасы на месте, суп в котелке. Сигналка поставлена. И главное — ребёнок. Мать не могла просто взять и бросить своего ребёнка. Что-то явно их заставило уйти, и срочно — но они могут вернуться. Мать обязательно должна вернуться за своим дитем, и скоро. Подождём.
Никто не возразил. Филин покряхтел, но спорить со мной не стал — только высказал пожелание: дежурим, мол, по очереди, и на ночь сигналку проверить. Впрочем, это обсуждениям и не подлежало, привычный порядок нового мира.
До сумерек обустраивались: перетрясли палатки, разогрели суп, поели, наконец, горячего. Малец умял полмиски — оголодал, бедолага, — а на вопрос «как тебя зовут, боец?» только шмыгнул носом и опять спрятал палец во рту.
Вечером я сидел у костра и смотрел, как Искра возится с найдёнышем: умывает тёплой водой и сооружает ему из спальника гнездышко поближе к огню. Но мальчишка не отлипал от неё ни на шаг — ходил следом, держась за штанину, и она то и дело опускала руку, чтобы взъерошить ему макушку. А когда он начал клевать носом, Искра подхватила его и села к костру с ним.
Рядом со мной присел Ефим и тоже долго глядел на них.
— Ловко у тебя выходит, — сказал он Искре. — Будто всю жизнь с детьми.
— Какое там, — отмахнулась она, не оборачиваясь, а в голосе проскользнула тоска. — Своих у меня так и не появилось. Не успелось как-то.
— Какие твои годы, — хмыкнул Ефим. — Молодая совсем. Родишь ещё.
— Родишь, — невесело усмехнулась Искра. — Как можно рожать, когда мир катится к чёрту? В этот ужас — ребёнка? Нет уж…
— А вот тут ты не права, дочка, — Ефим покачал головой и подбросил в костёр ветку. — Не права. Женщине от природы предназначение дано, и никакой конец света его не отменяет. Ты вот подумай: сколько на человеческом веку было войн да моров — а человечество живёт. Почему? Да потому что бабы наши и в самые страшные годы рожали — в землянках, под бомбёжками. Имели на то храбрость, понимаешь. Иначе никого из нас тут не было бы. — Он помолчал. — Так что верь в лучшее. Всё у тебя ещё будет, дочка...
— Может, у кого и предназначение... — начала было Искра и не договорила. Она сидела, глядя в огонь, и машинально покачивала задремавшего у неё на руках мальчишку — тихонько, из стороны в сторону, — А я для своего ребенка такой участи не хочу.
* * *
Леший выскочил из здания исследовательского центра и замер: до машины было не добраться.
Внедорожник стоял посреди двора, всего-то шагах в тридцати, но между крыльцом и машиной колыхалась сплошная масса голых тел. Молчуны лезли в выбитые окна первого этажа, толклись у входа, и на весь этот двор он один был живой мишенью. Спасало то, что его пока не заметили.
Оставался лес.
Леший сбежал с крыльца и рванул вдоль стены к воротам, на бегу срезая редкими выстрелами из карабина кидавшихся наперерез — патроны приходилось беречь, да и шум от этого стоял. Ворота, к счастью, так и стояли распахнутыми. Он проскочил створки, свернул с дороги и, не останавливаясь, кинулся напрямик, в чащу.
На шум боя к институту стягивались всё новые твари — они выныривали поодиночке и по двое, и Леший то и дело натыкался на них. Одного он свалил выстрелом в упор, другого опрокинул ударом приклада — и бежал дальше, не разбирая дороги.
Он бежал, не глядя под ноги, и в какой-то момент угодил пяткой на скрытую травой кочку, почувствовал, что куда-то съезжает, ступню пронзило жгучей болью, и Леший кубарем полетел на землю. Кое-как поднялся, наступил — и в лодыжке стрельнуло так, что потемнело в глазах. Подвернул всё-таки. Он выругался сквозь зубы и заковылял дальше, приволакивая стремительно опухающую ногу.
Очередной молчун вынырнул из-за деревьев шагах в десяти и бросился на него. Леший вскинул карабин, нажал на спуск, но выстрела не произошло. Патроны кончились.
В следующую секунду тварь врезалась в него всем весом и повалила на землю. Карабин отлетел в сторону. Молчун навалился сверху, сильные пальцы искали горло, и в лицо Лешему дохнуло гнилью. Он упирался предплечьем в костлявую грудь, а свободной рукой шарил по земле — и наткнулся на обломанный твердый сук.
Перехватил сук поудобнее и со всей силы воткнул твари в глаз.
Молчун дёрнулся всем телом, обмяк и беззвучно завалился. Леший спихнул с себя мёртвый груз, с трудом поднялся и, охнув от боли в ноге, захромал вглубь леса.
А молчуны всё не кончались. Они возникали то слева, то справа, и ему приходилось петлять между стволами и забирать всё глубже в чащу. Нога горела, дыхание рвалось. Без оружия, на одной ноге — он и сам знал, что рано или поздно его догонят.
И тут лес расступился: Леший выскочил на старую просеку, в засохшей колее ещё виднелись следы шин. А впереди, между деревьями, блеснул металл.
Внедорожник. Обычный потрёпанный внедорожник, приткнутый в кустах у самой колеи и обложенный со всех сторон ветками. Кто-то, видно, специально припрятал до лучших времен.
Раздумывать было некогда — сзади уже трещал валежник. Леший из последних сил доковылял до машины, рванул дверцу — не заперто! — ввалился внутрь и захлопнул её за собой. Вдавил кнопку центрального замка блокировки дверей. Щелкнуло. Тут же в стекло снаружи ударили ладони.
Он глянул на замок зажигания. А вот ключа не было.
— Твою ж мать... — прохрипел Леший и принялся лихорадочно шарить по салону.
Бардачок — карты, тряпки, больше ничего. Солнцезащитный козырёк — пусто. А молчунов вокруг машины собиралось всё больше: они уже облепили её со всех сторон и скребли по железу, так что машина раскачивалась, как лодка на волне.
Один из них — здоровый, лобастый — принялся биться головой в боковое стекло, прямо напротив лица Лешего. Удар. Ещё удар. Размазалась кровь, что-то хрустнуло — не то кость, не то само стекло: оно побелело по кромке, пошло трещинами, готовое осыпаться крошкой.
Ещё пара ударов — и оно осыплется целиком.
Леший сунул руку под водительское сиденье, пошарил — пальцы наткнулись на холодный металл. Ключ. С брелоком-фонариком, на потёртом шнурке.
— Есть! — выдохнул он. — Ну надо же... Какие-то лохи ключи в машине бросили. Повезло так повезло.
Он не знал одного. Когда Филин с товарищами уходили от этой машины к институту, ключ под сиденьем они оставили нарочно — таков был уговор: если водитель погибнет, остальные должны суметь вернуться и уехать.
Леший воткнул ключ в замок и провернул. Мотор взревел с полуоборота.
Джип рванул с места, стряхивая с себя молчунов, проломился сквозь кусты на просеку и, вихляя на ухабах, понёсся прочь, в темноту.
* * *
Жизнь в торговом центре понемногу наладилась.
На третий день Кнут, обследуя служебные помещения, набрёл на кабинет директора — и присвистнул. Хоромы были знатные: кожаный диван во всю стену, стол из красного дерева, а главное — своя душевая комната с накопительным баком под потолком. Электричества не было, зато вода в баке осталась и шла самотёком, и её хватало, чтобы всем по очереди смыть с себя всю подземную грязь. Тут же, в хозяйственном отделе, разжились тазами и порошком, и Дионисий устроил большую стирку.
Еды было вдоволь, воды хватало, спали на диванах из мебельного отдела. После канализации и клетки это была не жизнь — малина.
Одно только тревожило всех — Егор.
Парень менялся на глазах. Ходил смурной, огрызался по пустякам, ел за двоих — и первым слышал всякий шорох: сидит, молчит, потом вдруг бросит: «Там кто-то есть», — а остальные ещё ничего не слышат. По ночам, стоя на дежурстве, он всматривался в тёмные проходы так, будто видел в них что-то своё. Рваная рана на его ноге — недавно она ещё сочилась сукровицей — затянулась гладким розовым рубцом и за считанные дни вдруг резко зажила.
— Ты глянь, — подивился Дионисий, когда Егор в очередной раз менял повязку. — Зажило как на собаке. Даже быстрее. И антибиотики не понадобились.
