Читать «Сахарная империя. Право сильного» — Юлия Арниева онлайн
Страница 21 из 29
— Здесь, футов на шесть-восемь ниже, должна лежать известковая глина. Роете ямы, поднимаете ее наверх, развозите по полю — восемьдесят возов на акр, иногда сто. Песок становится тяжелее, лучше держит влагу и навоз. Одной такой работы хватает лет на двадцать. Стоит безумных денег, в первый год почти ничего не возвращает, поэтому за нее берутся главным образом дураки вроде меня.
Он взглянул в сторону низины, где за изгородями терялась дорога к каналу.
— Но у вас, как мне сказали, теперь есть канал.
— Восемь миль. Средний шлюз готов, нижний должны закончить к осени.
— Тогда вам повезло. По воде мергель обойдется в несколько раз дешевле, чем подводами. Ищите яму поближе к берегу и копайте.
На этом Кок мог бы остановиться, но, как я уже успела понять, остановка вообще не входила в число его достоинств. И пока мы возвращались к первому полю, я узнала, почему сеять следует рядами, а не вразброс; чем лестерский баран может улучшить норфолкское стадо и почему человек, начинающий возражение словами «у нас так не принято», чаще всего уже проиграл спор, хотя сам об этом еще не подозревает.
Обратно в Хавершем-холл мы отправились шагом. Кок отказался садиться в карету и ехал рядом верхом: из кареты, объявил он, ничего не видно, тогда как с лошади можно заглянуть через любую изгородь. Возможностью он пользовался без стеснения. У одного поля оказались запущены канавы, на другом скот пустили слишком рано, третье было засеяно так редко, что Кок долго смотрел на него через изгородь, а потом заметил, что хозяин, вероятно, рассчитывает собрать урожай с помощью одной лишь веры в Провидение.
Эдмунд и Уильям сидели у открытого окна и слушали. После целого дня в полях я ожидала, что хотя бы они устанут от земледелия, но у следующей изгороди Эдмунд высунул голову наружу.
— А здесь что не так, сэр?
Кок придержал лошадь и посмотрел туда, куда показывал мальчик.
— Здесь? Пока ничего. Но если хозяин еще неделю не прочистит канаву, вон та низина превратится в пруд.
Уильям немедленно перебрался ближе к окну.
— Там уже вода.
— Именно.
Этого оказалось достаточно. Теперь возле каждой второй изгороди мальчики требовали заключения, и Кок отвечал им так же серьезно, как отвечал мне. К воротам Хавершем-холла я подъехала с твердым намерением хотя бы час не слышать ни о дренаже, ни о ячмене, ни о том, сколько навоза требуется акру хорошей земли. Но Эдмунд и Уильям, судя по всему, могли продолжать до ужина.
У крыльца они выбрались из кареты следом за Коком и увязались за ним в дом, все еще обсуждая канаву, которую мы проехали последней. Я задержалась во дворе, пока слуга снимал с запяток корзину с образцами земли, и только тогда сообразила, что Артур нас не встречает.
Фентон сообщил, что его сиятельство отправился на дальний выпас посмотреть овец. Я даже переспросила. Последний раз Артур проявлял личный интерес к овцам еще зимой и с тех пор предоставлял им существовать без своего участия. К проповедям он относился примерно так же: признавал их необходимость, пока от него не требовалось присутствовать.
За час до ужина он все-таки вернулся, но увидеть его мне не удалось. Сначала Артура перехватил мистер Брэм, привезший какие-то бумаги, потом у Артура разболелось колено, а когда я послала узнать, не желает ли он чаю, выяснилось, что он заперся в библиотеке и просил его не беспокоить.
К половине седьмого отступать ему стало некуда.
Он вошел в столовую последним, опираясь на трость чуть сильнее обычного, занял свое место во главе стола и оглядел собравшихся. На Коке его взгляд задержался на секунду дольше.
Стол и в самом деле собрался полный. Кок успел вымыться и переодеться, хотя старый сюртук, в котором он приехал вчера, почему-то снова оказался на нем. Радд явился прямо от канала и успел только привести в порядок руки и волосы. Моррис сидел рядом с Шарлоттой, а я заняла свое обычное место напротив Артура.
Миссис Бакстон, узнав, что в доме гость, превзошла себя. После супа из молодой крапивы подали палтуса под устричным соусом, затем седло барашка со спаржей, голубей, а завершил все крыжовенный крем. Попробовав его, Кок отложил ложку.
— Вот ради этого, милорд, и стоит разъезжать по чужим домам. У вас превосходная кухарка. Надеюсь, вы ей об этом говорите.
— Я говорю это ее счетам, — отозвался Артур. — Они имеют удовольствие слышать меня гораздо чаще.
Кок засмеялся, но слово «счета», кажется, напомнило ему о чем-то другом.
— Кстати, милорд. Объясните мне, почему вы столько лет сеете ячмень?
Я подняла глаза от тарелки. Артур поставил бокал на стол и с обычной любезностью повернулся к гостю.
— Не из желания вас уязвить, — продолжал Кок. — Мне действительно любопытно. Земля у вас не хуже моей, вода есть, рынок близко, а на некоторых полях я сегодня увидел ячмень там, где давно посеял бы пшеницу.
— Оттого, мистер Кок, что мой отец сеял ячмень, его отец сеял ячмень, и оба умерли в своих постелях. При нынешнем земледелии подобный исход следует считать веским доводом в пользу осторожности.
— Ваш отец, милорд, при всем моем почтении, сеял ячмень потому, что у него не было выбора. У вас он есть.
— У меня есть жена, мистер Кок. Это несколько сужает понятие выбора.
Кок расхохотался, и ближайшие бокалы отозвались тонким звоном.
— Хорошо сказано, милорд. Но заметьте: сейчас я говорю не с вашей женой, а с вами. Женщины, по моим наблюдениям, принимают новое куда охотнее. Им не приходится потом уверять соседей, будто они всегда собирались поступить именно так.
— Боюсь, вы оказываете графине опасную услугу, — заметил Артур. — Она провела с вами в полях целый день и до сих пор не сообщила мне, что именно я должен буду изменить. Я начинал надеяться, что мне удалось отделаться одним ячменем.
Кок рассмеялся и вернулся к барашку. Фентон тем временем сменил блюда, разговор на несколько минут ушел в сторону, но Кок, как выяснилось, о полях не забыл.
— Впрочем, ячмень — меньшее из ваших прегрешений. Меня куда больше занимают низины к востоку от дома. Почему их до сих пор не осушили?
Артур промокнул губы салфеткой.
— До сегодняшнего утра они прекрасно обходились без вашего неодобрения.
— Зато не обходились без воды. Я видел камыш у самой изгороди.
— И я его видел, — вмешался Моррис. — Только меня там больше интересуют дома за низиной.
Кок повернулся к нему уже без улыбки.
— Лихорадка?
— Уже была этой весной. Несколько случаев возле низины. Я много лет занимаюсь больными, и слишком часто встречал лихорадку в сырых местах, чтобы по-прежнему считать это совпадением.
— Вот вам еще один довод, милорд, — немедленно подхватил Кок. — Осушите низины и получите не только лучшую землю, но и более здоровых арендаторов.
Артур выслушал его до конца, а потом перевел глаза на меня. Я слишком хорошо знала этот взгляд и потому заранее приготовилась.
— Катрин, напомните, за что именно вы пригласили мистера Кока?
— За его познания в земледелии.
— Благодарю. Я начал подозревать, что целью было предоставить моему поместью возможность узнать обо всех своих недостатках прежде меня.
— Пока мистер Кок не сообщил ничего, чего нельзя исправить.
— Дорогая, именно это в вашем исполнении всегда обходится мне дороже всего.
Кок снова рассмеялся и поднял бокал.
— В таком случае, милорд, боюсь, завтра расходы продолжатся. Я хотел бы посмотреть ваши пастбища.
— Разумеется. Я был бы весьма огорчен, если бы после столь близкого знакомства с моими полями овцы оказались обойдены вашим вниманием.
На этот раз рассмеялась даже Шарлотта, а Кок, ничуть не смутившись, принялся объяснять ей, почему состояние пастбищ иногда говорит о хозяине больше, чем состояние дома. Артур больше не произнес ни слова. Он спокойно доел ужин, выпил свой кларет и лишь изредка поглядывал на меня через стол, словно всякий новый недостаток Хавершема, обнаруженный нашим гостем, следовало записывать исключительно на мой счет.
После десерта он положил салфетку рядом с прибором и поднялся.
— Прошу извинить меня, господа. День был длинным, а после недавнего приступа доктор Моррис требует, чтобы я относился к себе с осторожностью, совершенно несвойственной моему возрасту.
Моррис поднял голову.
— Я просил вас больше отдыхать, милорд. О вашем возрасте речи не было.
— Вы достаточно выразительно умалчиваете о нем, доктор.
Моррис только покачал головой, а Артур пожелал всем доброй ночи и направился к двери. Проходя за моим стулом, он задержался и наклонился так, чтобы его услышала только я.
— Кажется, я предупреждал вас, Катрин, что мистер Кок весьма настойчив в стремлении обратить окружающих в свою веру.
— Кажется.
— А миновал всего один день. Завтра он займется овцами, потом непременно обнаружит что-нибудь еще, нуждающееся в улучшении. И поскольку гостя пригласили вы, я нахожу справедливым предоставить вам удовольствие сопровождать его до конца.
— Так вот почему вы так предусмотрительно вспомнили о своем приступе.
— Было бы расточительством не извлечь из него хотя бы одного преимущества.
С этими словами он выпрямился и вышел, предоставив мне воспользоваться оказанным доверием.
Впрочем, Кока почти сразу перехватила Шарлотта, спросив об учете урожая по отдельным полям. Вопрос оказался удачным: он развернулся к ней, потребовал объяснить, что именно она записывает, сохранились ли старые книги и можно ли сравнить нынешние урожаи хотя бы с теми, что собирали десять лет назад. Шарлотта отправилась за бумагами, а я воспользовалась передышкой и перебралась к камину.
Однако продлилась она недолго. Минут через пятнадцать Кок опустился в соседнее кресло, вытянул ноги к огню и спросил:
— Знаете, графиня, что из всего мною сделанного я считаю главным?
— Севооборот.
— Нет. То, что я стал давать арендаторам землю на двадцать один год. Разумеется, это придумал не я, как не придумал ни севооборота, ни большей части прочего, что мне приписывают люди, не имеющие привычки читать старые книги. Я вообще изобрел удивительно мало, графиня. Зато довольно рано понял, что бесполезно учить человека улучшать землю, если он не уверен, что успеет воспользоваться результатом.
Он протянул руки к огню.
— Дайте арендатору три года, и дальше третьей осени он считать не станет. Изгородь, которая вырастет через семь лет, ему не нужна, канава, которая окупится через десять, — тем более. Он не повезет мергель на поле, если платить придется ему, а урожай достанется тому, кто придет после. За три года с земли возьмут то, что она способна дать сейчас, и ни пенни не вложат в то, что останется следующему арендатору.
Кок пошевелил кочергой угли и положил ее обратно.
— А за двадцать один год успевает вырасти изгородь, окупиться канава и вернуть затраты мергель. Вот тогда человек начинает смотреть на землю иначе. Не только на то, что она даст осенью, но и на то, какой она будет через пять, десять, пятнадцать лет.
— Поэтому двадцать один год?
— Само число не священно, — поправил Кок. — Я предпочитаю двадцать один. Другой хозяин может предпочесть четырнадцать. Важно, чтобы человек мог строить расчеты дальше ближайшей осени и знал, что хозяин не изменит условия в тот момент, когда эти расчеты наконец начнут приносить доход.
— И не повысит аренду после улучшений.
Кок повернул ко мне голову.
— Вот именно. Если мой арендатор за собственные деньги осушил поле и стал получать с него больше, было бы чрезвычайно соблазнительно решить, что теперь и земля моя почему-то стала дороже. Один раз я, возможно, получу лишние десять фунтов. Зато остальные очень быстро научатся ничего не улучшать без моего участия.
Все это я знала. Если бы еще утром Кок спросил меня, почему долгий договор выгоден не только арендатору, но и землевладельцу, я перечислила бы ему почти те же причины. Но сейчас, слушая его, я почему-то думала уже не о полях.
Перед глазами возникли сто пятьдесят акров у Тетфордской дороги — пока еще пустых, если не считать дороги и размеченного места под будущий завод. До сих пор я видела их прежде всего в цифрах: кирпич, известь, машины, склады, жалованье рабочим. Потом к расчетам прибавились дома, лечебный дом, школа, лавка — все то, что понадобится, когда возле фабрики поселятся две сотни человек. Я прикидывала, сколько семей удастся разместить сразу, сколько домов придется достраивать позднее, где провести улицу и оставить землю под огороды.
Кок говорил об изгороди, которая вырастет через семь лет, о канаве, которая окупится через десять, а я вдруг увидела яблоню возле одного из будущих домов. Стал бы человек сажать ее, не зная, будет ли жить здесь к тому времени, когда она начнет плодоносить? Стал бы чинить за свой счет забор, заводить огород, пристраивать сарай, если все сделанное им могло однажды достаться следующему жильцу?
— Вы о чем-то задумались, графиня.
— Вы только что объяснили мне, что человек не станет вкладываться в землю, если не уверен, что успеет воспользоваться результатом. Значит и с домом не будет иначе.
— Не будет, но не пытайтесь сделать из одного другого только потому, что вам понравился мой договор. Хотя вы правы: человек не станет сажать яблоню возле дома, если не знает, кому достанутся яблоки.
Я невольно улыбнулась. Забавно, что из всех его рассуждений о сроках, аренде и доходах мы оба в конце концов добрались до одной и той же яблони.
— Да, об этом стоит подумать… что ж, мистер Кок, простите меня, но мне все-таки придется вас оставить. Я обещала сегодня ответить своему поверенному и хотела бы успеть отправить письмо с утренней почтой.
— Идите, идите, — великодушно разрешил Кок и, едва я поднялась, оглядел комнату в поисках следующей жертвы. — Доктор, вы играете в триктрак?
Моррис оторвался от книги.
— Скверно.
— Превосходно. Мисс Фрейзер, вы будете считать.
Оставив их втроем, я ушла к себе в кабинет. Голос Кока еще некоторое время преследовал меня по коридору, но за закрытой дверью наконец стих, и после целого дня в его обществе тишина показалась почти непривычной.
Я села за стол, придвинула к себе дневную почту, уже разобранную Шарлоттой: счета, ответ стекольщика, письмо от Финча. Последний конверт лежал отдельно, и его я узнала прежде, чем увидела печать.
Несколько секунд я просто смотрела на него, потом сломала печать и развернула лист.
С.-Петербург, 26 апреля / 8 мая 1802
Миледи,
Человек, не писавший с Рождества, не вправе рассчитывать ни на что, кроме снисхождения, и я прошу его тем настойчивее, что заслуживаю менее всего. Дороги здесь таковы, что почта отсюда идет шесть недель и приходит в состоянии, не располагающем к чтению; прочие же причины моего молчания принадлежат к числу тех, которые не излагают на бумаге, и я оставляю вам судить о них с той снисходительностью, какую вы найдете возможной.
Здесь только что открылась навигация, и я нахожу, что всю зиму видел этот город спящим.
Пять месяцев залив закован, и все, что приходит в Петербург, приходит сушею и обходится втрое дороже. Когда же лед на Неве трогается, город выходит на набережные и следит за этим, как в Ньюмаркете следят за последним поворотом. Обычай требует, чтобы комендант крепости переправился через реку с кубком невской воды и поднес его государю; кубок, как меня уверяют, возвращают наполненным золотом, из чего я заключаю, что весны здесь ожидают с нетерпением, далеко превосходящим поэтическое.