Перейти к содержанию

Сахарная империя. Право сильного

Автор:

Категория
Попаданцы
Год издания
Издательство
Автор
Возрастное ограничение
16+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Английский свет готов простить женщине скандал, но он никогда не простит ей силу. Сделка с графом Хавершемом, обернувшаяся самой неожиданной и циничной помолвкой сезона, дает мне надежную защиту и землю под новые фабрики. Однако вест-индское лобби и лондонские магнаты не отдадут свои колоссальные прибыли без боя. Против моего нового производства выставлены неограниченные деньги, влияние в министерствах и наемные убийцы, готовые на всё ради сохранения старого порядка. Вот только они не знают одну простую вещь. Я пришла из будущего и прекрасно знаю, как рушатся монополии. От автора: ЧЕРНОВИК. ПОДПИСКА График прод: ВТ, ЧТ, СБ Выживание, прогрессорство и реалии начала XIX века.

Читать «Сахарная империя. Право сильного» — Юлия Арниева онлайн

Страница 22 из 29

Толпа стояла на набережных до темноты, и я поймал себя на том, что весь вечер мысленно описываю это зрелище лицу, вовсе меня о том не просившему.

Дальше Гренвиль писал о купцах, которые, по его наблюдению, процветали хотя бы потому, что были решительно всем недовольны. Пенька подорожала, сала ожидали мало, казенные подряды достались не им. В Англию шли лен, пенька, железо, корабельный лес; обратно — сукно, металлические изделия и колониальные товары. Я читала уже внимательнее, по привычке задерживаясь на ценах и товарах, и почти рассмеялась, когда обнаружила, что именно этого он от меня и ожидал.

Готового съестного не везут вовсе, и, когда я по неосторожности спросил о причине, мне ответили, что русские едят свое. Ответ этот я записал, ибо он показался мне не столько объяснением, сколько привычкой.

Слушая их, я думал, что вы провели бы этот час с большей пользою: мне достался один лишь вид почтенных людей, недовольных ценами.

О дворе он писал уже короче. Александру было двадцать четыре; вокруг него собрались молодые люди приблизительно тех же лет и того же образования, которые за чаем перекраивали империю «с непринужденностью, какой я не встречал и в Оксфорде, где перекраивали, впрочем, одну лишь Европу». Вельможи прежнего царствования наблюдали за ними молча, и Гренвиль, судя по всему, находил их лица занимательнее большей части происходивших реформ.

Я разбираю их без труда — это, в сущности, то, чему я выучился за несколько лет службы. Досадно лишь, что человеку моего звания не с кем поделиться подобными наблюдениями, а они, смею думать, того стоят.

Из застольных предметов один, быть может, займет вас более прочих.

Здесь говорят о том, чтобы отправить два корабля на Камчатку и к американским берегам — не иначе как кругом света, ибо иной дороги туда нет. Поселения их снабжаются обозами через всю Сибирь, что отнимает годы и разоряет компанию, которая второй год не в состоянии свести счеты. Уверяют, что дело решится к осени; годных судов в России не находится, и покупать их поедут за границу, вернее всего — к нам.

Замечательно, однако, что во всем этом предприятии людей, с которыми мне случилось говорить, тревожит не море и не японцы, но провизия. Плавание рассчитано на три года; солонина делается негодной к исходу шестого месяца. Меня спрашивали — как англичанина и, следовательно, как человека, обязанного знать о кораблях все, — правда ли, что в Англии выучились сушить мясо и овощи так, что они сохраняются год и долее.

Я отвечал, что не только слышал о подобном, но и лично знаком с человеком, который имеет такую мануфактуру.

Я машинально потянулась к чистому листу, уже прикидывая, сколько провизии потребуется на один корабль и сколько места она займет после сушки, но рука остановилась на полпути. Гренвиль писал дальше.

Признаюсь вам, графиня, что это был единственный случай за всю зиму, когда я говорил о предмете, в котором что-нибудь понимаю; и понимаю я его единственно потому, что некая особа однажды употребила два часа на объяснения человеку, не имевшему на них ни малейшего права. Жаль, что объяснять пришлось мне: вас выслушали бы с большим толком.

Свечи уже заметно оплыли. На полях письма свет лежал неровно, и последние строки пришлось читать, чуть повернув лист.

Весной, графиня, здесь перестают темнеть ночи. Уже теперь сумерки не доходят до настоящей темноты: в полночь с набережной виден противоположный берег, а небо остается зеленоватым и необыкновенно высоким. Меня уверяют, что к июню темнота исчезнет вовсе и что к этому привыкают на третий год.

Зимою я писал вам, что здешние ночи бесконечно холодны. Теперь они бесконечно светлы, и я нахожу, что от этого ничего не переменилось: свет, которого мне недостает, светит не здесь.

Остаюсь, миледи, вашим искренним другом, Гренвиль Л.Г.

Я еще раз прочла последние строки, задержалась на подписи и сложила письмо по старым сгибам. Из гостиной вдруг отчетливо донесся голос Кока:

— Нет, доктор, вы опять считаете неправильно.

Моррис ответил что-то неразборчивое, Шарлотта рассмеялась. Судя по всему, партия в триктрак продолжалась и близилась к тому моменту, когда Кок окончательно убедит Морриса, что проигрывает тот исключительно по собственной вине.

Я улыбнулась, развернула перед собой чистый лист и взялась за перо. Несколько первых обращений пришли в голову и были отвергнуты одно за другим, прежде чем я наконец начала писать.

Милорд…

Глава 12

— Свеклу губят дважды, графиня, — объявил Кок, отодвигая тарелку. — Первый раз в мае, когда сеют вразброс, второй в июне, когда жалеют вырвать лишнее. Дайте мне карандаш.

Карандаш ему подал Фентон, бумаги на столе не оказалось, и Кок, недолго думая, придвинул к себе блокнот Шарлотты. Через минуту на чистом листе появились две гряды, между ними расстояние, отмеченное чертой, а поверх всего размашистая цифра, значения которой я так и не узнала, потому что Кок уже говорил дальше.

— Замочите семя на сутки. Не двое, иначе оно задохнется. Кладите по два в одно место, а после того, как выйдет второй настоящий лист, оставляйте лучший.

— А второй?

— Второй вон, — не допускающим возражений тоном ответил Кок и сурово на меня посмотрел. — Вот тут вас и подведут. Вы поручите это человеку, вернетесь к вечеру и обнаружите, что свекла стоит гуще, чем стояла утром, а человек будет совершенно доволен собой. Не со зла, графиня. Просто хороший росток выдернуть жалко, а через месяц из этой жалости вы получите вдвое больше ботвы и вдвое меньше корня.

Я потянулась за чашкой, и за столом на несколько секунд стало тихо. Этой паузы, видимо, и ждал Эдмунд: он сидел на дальнем конце стола, выпрямившись сильнее обычного, и время от времени поглядывал в нашу сторону, но всякий раз, когда Кок продолжал говорить, снова принимался за завтрак. Я знала, чего он ждал, еще со вчерашнего вечера, когда они с Уильямом слишком старательно обходили разговор о деньгах.

— Миледи, — начал наконец Эдмунд. — Мы посчитали.

— Слушаю, сэр.

— Вчера мы вернулись к обеду и получили по полтора пенса. Сегодня мы останемся до темноты.

— Следовательно?

— Следовательно, четыре пенса. — Он выдержал паузу, которой позавидовал бы Финч. — Каждому.

— Каким образом из полутора получилось четыре?

— Мистер Кок сказал, что пересеять поле стоит двенадцать фунтов.

— Так вы спасаете мои двенадцать фунтов? — Я едва удержалась от улыбки. — Три пенса.

— Три пенса, — согласился Эдмунд и, чуть помедлив, уточнил: — Каждому.

— Хм... сдались без единого выстрела, — заметил Артур из-за газеты. — В вашем возрасте, сэр, я выторговал бы шесть.

— Милорд, а вам бы дали?

Артур опустил газету и посмотрел на него.

— Разумеется, нет.

— Тогда я лучше возьму три.

Когда Эдмунда увели собираться, Шарлотта протянула руку через стол, забрала у Кока свой блокнот и обратилась к нему деловым тоном, который обычно приберегала для подрядчиков.

— Мистер Кок, вчера вы спрашивали старые книги. Я их нашла. Урожаи записаны с девяносто третьего года, но только общие по поместью, без разбивки по полям.

— Скверно.

— Я тоже так решила. — Шарлотта раскрыла книжку. — Поэтому хотела спросить, как ведете записи вы.

Кок положил карандаш, покосился на исчезнувший из-под его руки блокнот и без всяких церемоний придвинул к себе хозяйственную книгу.

— Покажите.

Он успел просмотреть всего две страницы, когда начал задавать вопросы: отдельно ли записывали пшеницу и ячмень, отмечали ли, что росло на поле в предыдущем году, считали ли урожай с акра или только общий сбор. Шарлотта отвечала, время от времени отвоевывала книгу обратно, чтобы найти нужную запись, Кок тут же забирал ее снова, и довольно скоро стало ясно, что ближайший час они прекрасно обойдутся без меня.

— Я поеду с вами, — вдруг объявила Шарлотта, поднимаясь из-за стола. — Мне все равно нужно увидеть поля, иначе половина этих записей для меня ничего не значит.

— Превосходно. Берите книгу. — Кок повернулся ко мне. — Графиня, а вы?

— А я обещала доктору Моррису приехать к нему.

— Значит, свеклу вы увидите к вечеру, — заключил он и снова повернулся к Шарлотте. — Мисс Фрейзер, записывайте. Начнем с того, чего делать не следует.

С этими словами Кок поднялся из-за стола и направился к двери, продолжая что-то говорить Шарлотте уже на ходу. Та поспешила за ним, прижимая к себе книгу, и через несколько секунд их голоса стихли в коридоре.

Артур дождался, пока дверь за ними закроется, и только тогда сложил газету.

— Ловко.

— Не понимаю, о чем вы.

— Моя жена отдала мистеру Коку своего секретаря и покинула поле боя прежде, чем он успел заметить подмену. Я бы восхитился, если бы не подозревал, что рано или поздно вы с такой же легкостью оставите ему меня.

— Вас будет значительно труднее выдать за секретаря, — подмигнула я Артуру, поднимаясь из-за стола. Он на мгновение замер, явно не ожидав от меня подобной вольности, потом довольно хмыкнул и снова развернул газету.

Выйдя из столовой, я велела Фентону передать Дику, чтобы он сопровождал мальчишек в поле и глаз с них не спускал. А через полчаса я уже ехала с Раддом в город.

— Мистер Моррис говорил вам, что ему нужно?

— Котел для белья.

— Котел, — повторил Радд и замолчал, глядя в окно.

Я слишком хорошо знала это молчание: где-то за ним уже появлялись размеры, трубы, топка и еще две-три вещи, о которых Моррис пока даже не подозревал. Поэтому следующие четверть часа в карете было почти тихо.

Утренний торг с Эдмундом напомнил мне о другом деле, законченном всего несколько дней назад. Поверенный из Бата все-таки приехал в пятницу и провел с Артуром почти полдня. К вечеру завещание было переписано и подписано при двух свидетелях, копию отправили Финчу, и теперь, если Эдмунду когда-нибудь понадобится опекун, мои права были закреплены на бумаге, а не существовали лишь в виде молчаливого согласия всех обитателей дома...

За этими мыслями дорога прошла почти незаметно. Сначала за окном еще мелькали живые изгороди и поля, потом между ними стали попадаться сады, первые ограды и дома, а вскоре за поворотом открылся городок — сразу весь, от церковной башни до двух рядов домов вокруг рыночной площади.

Лечебный дом стоял на месте старого склада, боком к площади, и за те недели, что я его не видела, успел заметно перемениться. Прежнюю кровлю сняли, новую уже крыли черепицей, оставив до конька футов десять; окна первого этажа пробили заново и вставили стекла; двор обнесли, у ворот сложили штабель леса под парусиной. Известковая пыль лежала на всем, до чего успела добраться, включая ноги двух кур, которые при нашем появлении немедленно скрылись под телегой.

У крыльца стояли двое.

Морриса я узнала сразу. Второго видела впервые: мужчина лет пятидесяти пяти в темном сюртуке, который чистили гораздо чаще, чем чинили, с саквояжем у ног. Он повернулся на стук колес, и Моррис, тоже заметив карету, сказал ему несколько слов. Тот ответил коротко и наклонился за саквояжем.

Я вышла из кареты.

— Миледи, — Моррис шагнул навстречу. — Позвольте представить мистера Пиви. Он ведет практику в здешних местах.

Пиви снял шляпу и поклонился с безупречной учтивостью, оставившей, однако, очень мало места для радушия.

— Ваше сиятельство.

— Мистер Пиви.

— Должен признать, графиня, дом получается превосходный. Сухой, теплый, с хорошими постелями. Больным здесь будет удобно.

— Я на это надеюсь.

— Можете не сомневаться. — Пиви надел шляпу. — Прошу меня простить, миледи, но меня ждут у Феллоуза за Кроссингом. Мальчик третий день в горячке. Имею честь.

Он сел в двуколку, явно пережившую не одну зиму под открытым небом, и уехал, не оглянувшись.

— Чем я ему не угодила? — спросила я Морриса, провожая двуколку взглядом.

— Ничем, миледи. В том и беда. — Моррис потер переносицу. — Тридцать лет он здесь один. Выезжает с рассветом, ночует где придется, половину жизни провел в седле между фермами. А теперь в городе стоит каменный дом с постелями и сиделками, и вдобавок появился человек из Лондона, которого привезли сюда господа. Больные, за которыми Пиви прежде тащился восемь миль, теперь сами приходят сюда.

— Значит, ему стало легче.

— Значит, у него стало меньше работы, — ответил доктор и направился к дому. — Прошу, миледи. Я покажу, что уже сделано.

Моррис провел нас внутрь. Готова была пока только западная половина. Внизу отвели две комнаты под прием: в одной стояли стол, скамьи вдоль стен и запертый шкаф, во второй — только умывальный таз на подставке.

Осмотрев обе, мы подошли к подножию лестницы, собираясь подняться, но пришлось посторониться: сверху спускался мальчик с кувшином. Придерживаясь левой рукой за стену, он дошел почти донизу и на предпоследней ступени остановился, чуть повернув голову.

— Здравствуйте, миледи.

— Здравствуй, Абель. Как ты меня узнал?

— По карете, — сказал он. — У вас передняя ось поет. Ее смазать бы.

За моей спиной Радд издал звук, который при желании можно было принять за кашель.

— Я передам кучеру. Как ты поживаешь?

— Хорошо, миледи. — Он перехватил кувшин поудобнее. — Только полотно нынче дурное принесли, новое. Я мистеру Моррису говорил. Из нового корпия жесткая выходит, комками, а надо стираное, мягкое, чтоб нитка сама шла. У нас в приходе бабы старые простыни на тряпки режут, так я и говорю: пусть отдают сюда, им же все равно.

— Я скажу миссис Бакстон, она соберет по дому.

— Вот это дело. — Абель удовлетворенно кивнул. — А бинты мне мотать не дают, покуда те не перестираны. Я бы уж намотал.

— Ступай, Абель, — сказал Моррис. — Тебя во второй ждут, вода стынет.

Мальчик двинулся дальше, свернул в коридор и пошел по нему уже не касаясь стены.

Глядя ему вслед, я невольно вспомнила, каким он был еще несколько месяцев назад: ершистым, запуганным тетфордским мальчишкой, ослепшим после того, как заглянул в бочку с известью. Теперь он распоряжался, какое полотно годится на корпию, требовал сперва выстирать бинты и уже знал, где раздобыть старые простыни получше новых.

— Смышленого парня вы мне привели, миледи, — сказал Моррис, когда мы поднялись. — Признаться, поначалу я не знал, что с ним делать. А третьего дня утром он сказал мне, что во второй опять жар. Я спросил, с чего взял. Говорит, ночью больной не спал, ворочался и дышал часто. И оказался прав. Я бы заметил только к полудню, когда пришел на обход.

Он открыл ближайшую дверь, пропуская нас вперед.

Наверху было шесть постелей, по три в каждой из двух комнат. Обе выходили окнами во двор; створки сейчас стояли открытыми, и сквозняк шевелил край простыни на ближайшей кровати.

— Вы разделили больных.

— Разделил, миледи. Я достаточно походил по лондонским госпиталям, чтобы не желать устраивать здесь то же самое. Двадцать коек в одной палате, появляется один горячечный — и через несколько дней слегают еще трое. Отчего это происходит, я вам не скажу, но видел такое достаточно часто, чтобы перестать считать совпадением. Когда закончим восточную половину, выгорожу еще одну комнату отдельно для горячечных и тех, у кого раны начинают портиться.