— Земля… как прозаично, — рассмеялся Артур и наконец сделал ход. — Из всех моих достоинств вы выбрали самое унылое.
Я дождалась своей очереди, забрала взятку и только тогда продолжила:
— Артур, у вас есть свободная земля, которую вы согласились бы продать?
На этот раз он не ответил сразу. Сперва закончил взятку, потом собрал карты веером, еще раз просмотрел их, словно ответ мог обнаружиться между королем и девяткой, и отложил на колени.
— Есть, — выговорил он наконец. — Разумеется, есть. Полтораста акров за старой пустошью, вдоль дороги на Тетфорд. Земля скверная, под пашню не годится, овцы и те ходят неохотно. Я четыре года сдавал ее в аренду Уолту за смехотворные деньги, потому что он желал числиться землевладельцем в Норфолке.
— И?
— И полагаю, что сейчас он в ней не нуждается. Я согласен, даже если завод не окупится ни разу.
— Он окупится.
— Тем лучше.
— Артур, вы понимаете, что из этого выйдет?
— Понимаю, что мне придется терпеть еще одного механика.
— Хуже… заводу понадобятся рабочие. Не двадцать человек, а, возможно, сотня, а если он переведет часть мастеров из Лидса еще больше. Вместе с женами и детьми это несколько сотен человек, которых надо где-то поселить.
Артур нахмурился.
— В трех деревнях вокруг столько свободных домов нет.
— Вот именно, — согласилась я и только теперь, проговорив это вслух, сама увидела масштаб. — Одним заводом дело не ограничится. Рабочим понадобятся дома, следом появятся лавки, колодцы, школа, а если поселок разрастется — рано или поздно и часовня. Значит, кирпича потребуется в несколько раз больше, Маршам придется нанимать людей, которых в Хоу-Энде тоже нет, а дорогу от старого тракта, которую мы сейчас засыпаем известью для кирпичных подвод, разобьют в первое же лето. По ней пойдут станки, железо, уголь...
— Канал, — сказал Артур.
— Верно, канал. Мы с вами занялись им весьма вовремя. Машину или котел на телеге по норфолкской грязи не увезешь, ось хрустнет на второй миле. А баржа возьмет их и не заметит.
Артур медленно кивнул.
— Восемь миль воды от Денвера до среднего шлюза.
— И от среднего шлюза до вашей пустоши четыре мили по суше, которые надо мостить как следует, а не так, как мы мостим под кирпич.
Он собрал карты в стопку и постучал ими по столу, выравнивая.
— Катрин. Вы описали конец моей тихой жизни. — Он произнес это без всякого возмущения, скорее с любопытством. — Я женился на вас, полагая, что приобретаю занимательную собеседницу и некоторое количество новшеств. С тех пор в моем доме появились трубы, горячая вода, инженер, внук, три кошки, лечебный дом и восемь миль судоходной воды. Теперь вы предлагаете завод и поселок при нем.
— Боюсь, это так.
— Боитесь вы напрасно. В семьдесят лет я обнаружил, что тишина — самая переоцененная вещь на свете. В тишине, Катрин, слишком хорошо слышно, как идут часы.
Он произнес это буднично, почти между делом, и сразу потянулся за следующей картой, но я на мгновение задержала на нем взгляд.
— Ваш ход, — напомнил Артур.
Мы доиграли партию. Артур выиграл, обвинил меня в том, что я снова поддалась, и немедленно потребовал реванша. Я принялась тасовать карты, все еще думая о земле, дорогах и том, сколько всего потянет за собой один завод, когда вспомнила разговор Артура с королем.
— Артур, у меня к вам еще одна просьба.
— Сегодня вы необычайно дороги в содержании.
— Его величество упоминал мистера Кока из Холкема.
— Упоминал и весьма благосклонно.
— Вы с ним знакомы?
Артур фыркнул.
— Катрин, всякий землевладелец в Норфолке знаком с Коком, хочет он того или нет. Если вы не желаете слушать о клевере за обедом, он найдет способ рассказать вам о нем после обеда. Если сумеете избежать его там, настигнет на охоте. — Он сбросил карту. — Зачем он вам?
— В мае я сею свеклу.
— Ах да. Свекла.
— Не говорите о ней так, будто речь идет о неприятной родственнице. Я знаю, что из нее можно получить сахар, и знаю, что делать с корнем после уборки. Но я в жизни не засевала поля, и понятия не имею, как свекла поведет себя в норфолкской земле: когда лучше сеять, насколько глубоко, чем удобрять, что делать, если в мае ударит поздний мороз.
— Вы просите совета?
— Знакомства. Совета я попрошу сама, если мистер Кок согласится его дать.
— Он согласится. — Артур усмехнулся. — Кок много лет убеждает норфолкских землевладельцев не обращаться с землей так, как обращались их деды. А тут является графиня Хавершем и просит помочь ей с культурой, которую здесь почти никто не выращивает полями. Он будет счастлив.
— Тем лучше.
— Нет, Катрин, вы опять не понимаете. Он будет счастлив подробно и через месяц вы начнете прятаться от его писем. А еще должен вас предупредить. Кок не злонамерен, но полезное знание, по его мнению, существует именно затем, чтобы им делились. Если вы объясните ему, зачем вам эта свекла, к июлю будет знать половина Норфолка, а к августу сведения доберутся до Сити.
— Не объясню. Скажу то же, что говорила мистеру Браме. Корм для скота.
Артур покачал головой.
— Однажды, Катрин, кто-нибудь из этих людей сложит два и два.
— Разумеется. Я лишь надеюсь, что к тому времени у меня уже будет завод.
На этот раз партия осталась за мной, хотя играла я из рук вон плохо и дважды едва не отдала Артуру верную взятку. Он долго изучал последние карты, подозревая меня в намеренном отвлечении противника разговорами о заводах и свекле, но доказать ничего не смог.
К себе я поднялась в начале двенадцатого. Джейн уже приготовила все ко сну и, разбирая мои волосы перед зеркалом, вполголоса перечисляла домашние новости: Пегги говорит, что мастер Эдмунд весь вечер говорил о барометре, миссис Грант велела передать, что бакалейщик снова прислал не тот чай, а из Норфолка ничего не было.
Последнее я отметила особенно. Значит, Моррису пока нечего сообщать.
Когда Джейн вынула последнюю шпильку и волосы рассыпались по плечам, я обнаружила, что думаю уже не об Уатте, не о Мюррее и не о земле, которую мы за один вечер успели мысленно застроить целым поселком, а о мистере Вэнсе и его желании обсудить дело лично…
Глава 4
— Серое суконное, миледи? Или коричневое, которое я на прошлой неделе чистила?
— Серое, — отрешенно ответила я, вернувшись мыслями к Уолтеру.
О нем давно ничего не было слышно. Финч молчал, в гостиных тоже стояла тишина, и именно это меня беспокоило. Конечно, разумный человек, узнав о поспешном отъезде лорда Ярмута во Францию, назначении герцога Кентского губернатором Гибралтара — фактически удалении от двора — и затянувшейся болезни графини Уэстморленд, вероятно, сделал бы единственный вывод: люди, на которых он рассчитывал, больше ничем не могут ему помочь, а значит, пора смириться и отступить. Но насколько разумен кузен Артура, я не знала и потому предпочитала считать, что затишье еще ничего не означает.
— Готово, миледи, — Джейн закрепила последнюю шпильку и отступила, оглядывая прическу.
— Спасибо, Джейн. — Я поднялась, взяла с кресла ридикюль и поспешила вниз, догадываясь, что в холле меня давно ждут и с каждой минутой терпение у маленького джентльмена заканчивается.
Так и оказалось. Стоило выйти на лестничную площадку, как я увидела у самых дверей Эдмунда — одетого, причесанного и до того исполненного важностью предстоящего дня, что он даже не бросился мне навстречу, как сделал бы еще неделю назад, а остался на месте и поклонился в точности так, как учил мистер Эймс.
— Миледи. Я готов.
— Вижу, сэр. И давно ли вы готовы?
— С половины восьмого. — Он тут же спохватился, сообразив, что сказал лишнее. — Но я никому не мешал. Я сидел вот здесь, на этом стуле, и ждал. Пегги может подтвердить.
Пегги, стоявшая чуть поодаль, поймала мой взгляд и беззвучно показала два пальца. Из этого следовало, что готов Эдмунд был еще с половины шестого.
Артура я заметила у большого зеркала. Питерс как раз заканчивал расправлять на нем редингот, обходя хозяина кругом и приглаживая ладонью складки на спине.
— А, вот и вы. — Граф обернулся ко мне, опираясь на трость. — Признаться, я уже начал подозревать, что вы уехали без нас. Юный Хавершем с самого утра держит дом в состоянии тревоги: трижды справлялся у миссис Грант, не пора ли подавать карету, и один раз удостоил тем же вопросом меня. Из этого я заключил, что положение сделалось отчаянным и дальнейшее промедление может иметь последствия.
— Я не изводил, — с достоинством возразил Эдмунд. — Я осведомлялся.
— Он осведомлялся, Катрин. Вы слышите? Осведомлялся. Полагаю, это следствие уроков мистера Эймса, и должен признать, перемена разительная: в его годы я бы просто поднял такой крик, что меня посадили бы в карету исключительно ради тишины.
Я невольно улыбнулась и только теперь заметила, что Артур одет для выхода.
— А вы куда собрались, милорд?
— Я намерен провести день чрезвычайно скучно и оттого чрезвычайно приятно. — Артур принял у камердинера перчатки. — Сперва к Ноллису. Он прислал мне записку, из которой ясно, что он приобрел новый барометр и желает, чтобы кто-нибудь на него посмотрел. Человек, желающий похвастаться, заслуживает быть выслушанным, иначе он станет хвастаться перед прислугой, а это уже упадок нравов. Затем к Мортлейку. Рассчитавшись с ним за долг, я приобрел в его лице человека, который считает, что мы теперь друзья, и это, Катрин, обходится мне дороже четырех гиней. А после, вероятно, загляну в клуб.
— В клуб?
— В мои годы полезно время от времени убеждаться, что я еще жив. Лучший способ для этого — застать в тех же самых креслах тех же самых людей, которые сидели в них в девяносто восьмом году, и обнаружить, что они по-прежнему говорят о том же самом.
Мы вышли вместе, Артур сразу направился к своему экипажу, а Эдмунд, забравшись в нашу карету, тотчас занял место у окна. Через минуту колеса скрипнули, застучали, и Лондон за окном постепенно начал меняться. Знакомые фасады остались позади, улицы сделались теснее и шумнее, нарядных экипажей попадалось все меньше, зато прибавилось телег, фургонов и людей, которые не прогуливались, а куда-то торопились. Возчики перекликались через улицу, у лавок разгружали корзины, из переулка выкатили бочку, едва не угодившую нам под колесо, и все это Эдмунд провожал взглядом, поворачивая голову до тех пор, пока очередное зрелище не исчезало из виду.
Вопросы начались еще до того, как мы выбрались к реке. Он хотел знать, почему у одного дома труб три, а у соседнего восемь; куда идут все эти люди, если утро давно кончилось и все дела уже должны быть переделаны; и правда ли, что под мостом можно проплыть на лодке насквозь.
Последний вопрос возник, когда между домами показалась Темза, и Эдмунд едва не лег грудью на дверцу, пытаясь разглядеть воду.
— Правда, — сказала я. — Только этого лучше не делать.
Он немедленно обернулся.
— Почему?
— Потому что вода между быками идет очень быстро и лодки там переворачиваются. Каждый год кто-нибудь пробует, и не каждый год все возвращаются.
Эдмунд посмотрел обратно на реку уже совсем иначе. Несколько мгновений следил за лодками, потом уселся как следует и замолчал, что за это утро было почти невероятным достижением. Впрочем, его хватило ненадолго. Очень скоро за стеклом снова нашлось что-то достойное внимания, а когда карета, наконец, свернула во двор мануфактуры, Эдмунд уже сидел на самом краю сиденья.
Я вышла первой и сразу вдохнула знакомый запах, который за последние месяцы успела почти полюбить. Здесь пахло вареным мясом, мокрым деревом, солью и овощами — теплым, чуть сладковатым духом, тянувшим из сушилен. Где-то за стеной грохнула крышка чана, по камням двора прокатили пустую бочку, у дальнего навеса двое рабочих снимали мешки с телеги.
Эдмунд спрыгнул на землю, сделал два шага и остановился. Нос у него едва заметно сморщился; он еще раз потянул воздух, явно пытаясь разобрать все это великолепие на составляющие.
— Пахнет как в кухне. Только больше.
— Именно что больше, сэр. Здесь за один день делают столько, сколько на кухне не сделают за год.
Эдмунд еще раз втянул носом воздух, словно теперь запах приобрел для него совершенно иной смысл, и огляделся, но рассмотреть двор как следует ему не дали. Из дверей конторы уже спешила миссис Хэнкок, на ходу вытирая руки о передник. Увидев рядом со мной мальчика, она сразу поняла, кто перед ней, остановилась и присела перед ним так глубоко, будто приветствовала по меньшей мере епископа.
— Молодой господин.
— Эдмунд Хавершем, — представился он и поклонился.
— Мне про вас говорили, сэр, и говорили только хорошее. — Миссис Хэнкок одобрительно оглядела его и, выпрямившись, сразу вернулась к делам. — Миледи, с утренней баржи привезли морковь и репу, семь возов. Я велела не разгружать до вашего приезда: треть подморожена, а мне желательно, чтобы вы сами это увидели, прежде чем я начну браниться с возчиком. Иначе он опять скажет, что я придираюсь. Он всякий раз так говорит.
— Идемте, миссис Хэнкок. Не будем заставлять возчика ждать заслуженного.
Баржа стояла у самой пристани, тяжело осев под грузом. Несколько корзин уже успели поднять наверх, и достаточно было разломить одну репу, чтобы увидеть потемневшую, водянистую мякоть. Миссис Хэнкок продемонстрировала ее возчику, затем вторую, потом морковь, которую можно было согнуть почти пополам, и принялась объяснять, почему платить за подобный товар по полной цене она не намерена.
Эдмунд сперва держался возле меня, но постепенно подался вперед и слушал уже с нескрываемым восторгом. Возчик пытался ссылаться на ночной мороз, дорогу и баржевщика; миссис Хэнкок последовательно лишала его каждого оправдания, причем ни разу не повысила голоса. Я решила не отнимать у мальчика такого удовольствия и дождалась, пока спор закончится, годную часть груза начнут выгружать, а все подмороженное сложат отдельно. И только после этого позвала Эдмунда за собой.
В разделочной было шумнее. Ножи стучали по доскам вразнобой, у дальнего стола звякнуло медное блюдо, кто-то окликнул помощника, и поверх всего этого стоял густой запах уксуса, которым здесь дважды в день протирали столешницы и который рабочие до сих пор считали одной из хозяйских причуд.
Эдмунд переступил порог и остановился.
— Их так много.
Ближайшая работница тут же толкнула локтем соседку, та выпрямилась, нож в ее руке на мгновение замер, и по разделочной прошла едва заметная волна: четыре дюжины человек, заметив нас, теперь изо всех сил старались в нашу сторону не глазеть.
— Продолжайте, — сказала я. — Мы вам не помешаем.
Работа понемногу вернулась к прежнему ритму. Мы двинулись вдоль столов, и Эдмунд шел теперь медленнее, разглядывая, как большие куски мяса один за другим превращаются под ножами в одинаковые пластины. У третьего стола любопытство, наконец, победило.
— Миледи, а зачем они режут так тонко? Ведь это долго.
— Долго, — согласилась я. — А вы подумайте сами и скажите: что делается с бельем, когда его вешают сушить?
Он явно ожидал совсем другого ответа.
— Оно сохнет.
— А что высохнет скорее: простыня, которую растянули на веревке, или чулок, скатанный в комок?
