— Излагайте.
— Помните ваше поручение относительно привилегии мистера Уатта?
— Помню. Вы писали, что дело затягивается.
— Затягивалось, миледи, по причине, которая теперь кажется мне почти смешной.
Финч снял очки, протер их краем платка и только после этого продолжил:
— Я искал не там. Полагал, что речь идет об обыкновенной привилегии, каких выправляют по три сотни в год, и рылся в реестрах. Между тем срок защиты мистера Уатта был в свое время продлен особым актом парламента.
Я уже догадалась, к чему он ведет.
— И?
Финч выдержал паузу, явно не желая лишать себя удовольствия произнести главное.
— И срок истек, миледи. В январе тысяча восьмисотого года.
— Больше двух лет назад, — задумчиво протянула я, откидываясь на спинку кресла.
— Именно так.
— И все это время...
— И все это время, миледи, механики продолжают сторониться устройства, которое уже не защищено прежней привилегией. Я навел справки у двух знакомых стряпчих в Бирмингеме, и оба сказали одно и то же: среди людей закона об этом знают. Среди мастеровых далеко не все. — Он снова надел очки. — Мастеровой не читает парламентских актов. Зато прекрасно помнит, что двадцать лет всякого, кто брался за подобную машину без дозволения, могли разорить тяжбой.
Я поднялась и прошлась вдоль стола. Двадцать лет — срок достаточный, чтобы запрет успел пережить самого себя.
— Мистер Финч, достаньте мне заверенную выписку из этого акта. А лучше три.
— Уже заказал, миледи.
— Вы становитесь невыносимы, — усмехнулась я, обернувшись.
— Стараюсь, миледи, — Финч довольно улыбнулся и поднялся с кресла. — Завтра выписки будут у вас. Позвольте откланяться: в восемь я обещал быть у Линча, а он живет в Клеркенвелле и не прощает опозданий.
— До завтра, мистер Финч.
Проводив поверенного, я сделала несколько записей в блокноте, закрыла его и спустилась в столовую.
Стол в этот вечер накрыли на четверых. Мэри вернулась из Кента накануне ночью и весь день провела в Саутуорке, так что увиделись мы только теперь. Она вошла в темно-зеленом платье, скромном, но сшитом хорошей портнихой, и я в который раз поймала себя на том, что не узнаю в ней ту девушку, которая почти год назад чистила мне башмаки и не умела написать собственного имени.
— Миледи. Милорд.
Артур кивнул ей с той же обстоятельностью, с какой кивал бы супруге соседа-сквайра, и, к моему изумлению, сам придвинул ей стул.
— Садитесь, мисс Мэри. И рассказывайте. Я живу в этом доме вторую неделю, и все, что мне сообщают, касается либо кирпича, либо августейших особ. Мне решительно недостает чего-нибудь человеческого.
— Боюсь, милорд, у меня одни кентские новости.
— Превосходно. Кент дальше Норфолка и не имеет ко мне ни малейшего отношения. Именно то, что нужно.
Но беседу пришлось ненадолго отложить и воздать должное ужину. Сегодня нам подали суп, затем вареную баранину с каперсами, пирог с голубями и блюдо молодой моркови, которую миссис Грант добыла где-то на рынке и сообщила об этом с гордостью полководца. Эдмунд, проспавший после визитов два часа кряду, был совершенно свеж и первые четверть часа не давал никому вставить слова, требуя объяснить, откуда барометр знает про дождь.
Артур объяснял терпеливо, потом попытался переложить эту обязанность на меня, и к концу супа мы все-таки пообещали купить барометр, причем Эдмунд настоял, чтобы тот был «совсем настоящий», а не игрушечный. Только когда его увели наверх, мы вернулись к прерванной теме.
— Итак, — сказал Артур, и я мысленно отметила, что он произносит это всякий раз, когда собирается слушать долго. — Венчание.
Мэри порозовела.
— Обвенчались, милорд. В прошлый вторник, в Мейдстоне.
— Матушка ваша долго упрямилась?
— Полгода, милорд. Сперва отказала наотрез. Потом соглашалась через день. Потом снова отказывала. Мистер Портер все это терпеливо сносил, будто ждать — его обыкновенное занятие. Впрочем, он ведь аптекарь, ему привычно ждать, пока настойки настоятся.
Артур фыркнул.
— И чем же он ее взял?
— Вывеской.
— Как?
— Заказал новую вывеску, милорд, — Мэри отложила вилку. — «Портер и Кларк, аптека и кондитерская». Явился и повесил. Матушка вышла на крыльцо, увидела и села прямо на ступеньки. Говорит: я еще согласия не давала, а он мою фамилию на дверь прибил.
— И что же она?
— Дала согласие. — Мэри улыбнулась. — Не пропадать же вывеске.
Артур рассмеялся и потянулся за хлебом, а я подумала, что за все время нашего знакомства не слышала от Мэри такого длинного и такого веселого рассказа.
Венчали ее матушку и аптекаря при семнадцати гостях, из которых четырнадцать оказались родней со стороны ее покойного отца — той дальней кентской родней, что расходится по трем приходам и знает друг о друге все вплоть до цены на сено. Свадебный пирог пекли в две руки, мать и невестка дядюшки, и спорили о нем три дня. Брат Мэри произнес речь, сбился на середине и был спасен тем же дядюшкой, который договорил за него, ничуть не смутившись.
— Оттого я, миледи, и приехала с полной головой чужих дел, — заключила Мэри. — У них там за одним столом пересказали все графство.
— Что-нибудь стоящее?
Она отставила чашку и посерьезнела.
— Есть, миледи. Про Роксбери-холл.
— Слушаю, — мне казалось, я совершенно не переменилась в лице, но заметила, что Артур и Мэри смотрят на меня одинаково внимательно.
— Мой дядя служит при церкви в Файнхэме, а водит знакомство с местным кузнецом. — Мэри заговорила деловым тоном, каким докладывала о цехах. — А кузнец подковывает лошадей в Роксбери. Так вот, миледи: мистера Сандерса там нет.
— Это мне известно.
— А управляющий есть. Мистер Хоуленд — и распоряжается он теперь всем.
— Это его обязанность.
— Обязанность, — согласилась Мэри. — Только за один месяц он продал две сотни овец, а по книгам, говорят, проходит полторы. И лес рубит в дальней роще, будто бы на починку сараев. Только возы идут в Мейдстон, а обратно возвращаются пустые.
Артур молча резал мясо, не поднимая глаз.
— Дальше.
— Дальше хуже, миледи. Арендаторам он поднял ренту на четверть. Объявил, что таково распоряжение хозяина, а хозяина в тех местах никто не видел с января. Двое уже съехали. Один старик, что держал ферму сорок лет, ходил жаловаться в контору, и ему сказали, что жаловаться некому.
Я поставила чашку и неожиданно для себя обнаружила, что злюсь. Земля в Кенте хорошая, я знала об этом из книг Колина: суглинок, вода близко, луга под сено, четыре сотни акров пашни. Такая земля кормит триста человек и кормила бы дальше, если бы над ней стоял хоть кто-нибудь, а теперь стараниями семейства Сандерс она медленно погибает.
— Миледи? — осторожно позвала Мэри, обеспокоенно на меня поглядывая.
— Да? — отрешенно отозвалась я, продолжая перебирать в памяти все, что знала о землях в Кенте.
— Вы... — она замялась. — Простите... вам неприятно.
— Мне неприятно. Только не по той причине, о которой ты думаешь.
Артур, наконец, отложил приборы.
— Позвольте, я угадаю. Вас злит не то, что земли принадлежат Сандерсу, а то, что имение приходит в упадок.
— Именно.
— Так я и полагал. — Он откинулся на спинку стула. — Катрин, вы сделались землевладельцем. Это происходит незаметно и не поддается лечению.
— Артур, там четыре сотни акров пашни.
— Знаю. И два десятка арендаторских дворов, и мельница на ручье, если ее не свели на дрова. — Он пожал плечами. — А хозяин в Париже, и вернуться не может, потому что его здесь ждут люди, которым он должен. Управляющий это понимает не хуже нас с вами. Он не ворует, Катрин. Он выжимает из имения все, что успеет, пока хозяин далеко.
— И что будет с арендаторами?
— То же, что бывает всегда. Часть съедет, часть разорится, а через два года кто-нибудь купит эту землю за половину цены и станет удивляться, почему она в таком состоянии.
— Так ведь можно же написать куда-нибудь, — сказала Мэри. — В магистрат или...
— Некому, — отозвался Артур. — Хозяин жив, в отлучке, распоряжений не отменял. Управляющий действует его именем. Пока Сандерс не объявится или не умрет, никто не станет разбирать, сколько там овец и куда ушел лес.
Он посмотрел на меня.
— И не смотрите на меня так, Катрин. Я знаю этот взгляд.
— Я ничего не сказала.
— Вы посчитали. Я видел, как вы разложили цифры в уме. — Он покачал головой. — Мой вам совет: не сейчас. У вас в Норфолке канал, завод и дороги, а также производство в Саутуорке и его высочество принц. Довольно.
Он был прав, я это знала, и все же весь остаток ужина у меня в голове против воли складывались цифры: четыре сотни акров, два десятка дворов, мельница, ручей. Земля в Кенте. Два дня пути от Лондона и хозяин, который не может вернуться.
К девяти дом стих. Мы перешли в малую гостиную, дождь все еще шелестел за окнами, угли оседали, и миссис Грант, зная привычку графа, уже разложила карты на ломберном столике. Артур, устроившись в кресле у камина, немного поворчав на его неудобство, подвинул колоду ко мне и с усмешкой заговорил:
— Сдавайте и рассказывайте, что вам такого поведал мистер Финч. С семи часов у вас такой вид, будто вы что-то замышляете.
Я сняла колоду, и чуть помедлив, произнесла:
— Привилегия Уатта истекла.
Артур поднял брови.
— Когда?
— В тысяча восьмисотом году.
— Два года назад. И об этом никто не знает?
— Кто-то знает, но не те, кто в этом заинтересован.
Я раздала карты и взяла свои.
— Артур, они два года боятся покойника.
— Катрин, это вернейшее описание половины того, что делается в нашем королевстве. — Он просмотрел карты и выбрал одну. — И что вы намерены делать с покойником?
— Оставить его в покое и вспомнить, что мистер Радд рассказывал мне в конце зимы.
Я объявила терц. Артур поморщился, но карту все-таки положил.
— В Лидсе есть механик по имени Мэттью Мюррей. Из простых, начинал подмастерьем, теперь имеет собственное заведение. Радд говорил о нем с таким уважением, какого я от него прежде почти не слышала, а Радд, как вы знаете, скорее откусит себе язык, чем похвалит чужую работу. Он утверждает, что станки Мюррея работают с редкой точностью.
— Похвально. И что же?
— А то, что ему становится тесно. Дело растет, заказов больше, земля возле мастерских дорожает, свободных участков почти нет. И Мюррей слишком хорош, чтобы нравиться Сохо.
Артур, до сих пор разглядывавший свои карты, поднял глаза. В камине осел уголек, на мгновение ярче осветив его лицо, а за окнами все так же ровно шуршал дождь.
— Вот как.
Я выложила карту и потянулась за следующей.
— У него есть мастера, имя и заказы. У вас есть то, чего нет у него.
Артур прищурился, будто действительно принялся перебирать собственные достоинства.
— Семьдесят лет, подагра и крайне дурной характер?
— Земля.
