Артур некоторое время смотрел на него, потом едва слышно произнес:
— Ни один. Никто не поинтересовался, почему мой погибший сын, пять лет прожил в Филадельфии.
— Я заметила, — согласилась я, глядя в окно, где мимо ползли фасады, лавки, вывески, и думала. Письма были отправлены Форду в марте. Две пачки: те, что писал Чарльзу «любезный кузен», и те, что Чарльз писал отцу и не отправил. Несколько листов, за которыми стояла контрабанда, торговля с неприятелем и мнимая смерть наследника древнего рода.
С тех пор Ярмут уехал во Францию, графиня Уэстморленд слегла с мигренями, а герцога Кентского отправили губернатором в Гибралтар «в знак высочайшего доверия».
И ни одна из этих новостей не потянула за собой имени Хавершемов. Я не знала, следует ли мне быть благодарной Форду или тревожиться еще сильнее. Человек, который держит у себя такие бумаги и не дает им ходу, оказывает услугу ровно до той минуты, пока ему это удобно.
Дома Эдмунда пришлось будить. Он открыл глаза, уверенно заявил, что вовсе не спал, но все же позволил Пегги увести себя наверх.
Я же поднялась в кабинет и написала три строки, не поставив ни имени, ни подписи: дама, которой однажды показывали каменных рыцарей, просит уделить ей полчаса.
Дик отвез записку в тот же вечер.
Глава 3
Финч явился к семи, за час до ужина, довольный собой настолько, что это было заметно еще с порога. Он держался, как всегда, безукоризненно, но стоило ему поставить портфель у кресла и снять очки, как уголки рта все-таки дрогнули.
— Миледи. У меня к вам известия, и оба, полагаю, вас порадуют.
Я отставила чашку и устроилась удобнее.
— Начинайте с того, которое меньше.
— Тогда начну с мистера Вэнса.
— Он ответил?
— Ответил, миледи. Вернее, ответил его поверенный, мистер Кросс, — Финч раскрыл портфель и достал сложенный лист, лежавший поверх остальных бумаг. — Наше предложение не отклонено. Однако оно и не принято. Мистер Вэнс не оспаривает ни цены, ни условий и собственных не выдвигает.
— И что же он делает?
— Предлагает встретиться. — Финч поднял на меня глаза поверх очков. — Лично. Мистер Кросс особо подчеркнул это слово. Мистер Вэнс желал бы обсудить дело с вами.
Я несколько мгновений смотрела на письмо в его руке.
— Что вы ему ответили?
— Что доложу вам и что решение остается за вами.
— Да... вы правильно сделали. Пока ничего не отвечайте.
— Как прикажете.
Он сделал короткую пометку на полях, убрал письмо и заметно оживился. Если первая новость его занимала, то второй он явно гордился.
— А теперь, миледи, прошу позволения изложить все несколько подробнее. Оно того стоит.
— Излагайте.
— Помните ваше поручение относительно привилегии мистера Уатта?
— Помню. Вы писали, что дело затягивается.
— Затягивалось, миледи, по причине, которая теперь кажется мне почти смешной.
Финч снял очки, протер их краем платка и только после этого продолжил:
— Я искал не там. Полагал, что речь идет об обыкновенной привилегии, каких выправляют по три сотни в год, и рылся в реестрах. Между тем срок защиты мистера Уатта был в свое время продлен особым актом парламента.
Я уже догадалась, к чему он ведет.
— И?
Финч выдержал паузу, явно не желая лишать себя удовольствия произнести главное.
— И срок истек, миледи. В январе тысяча восьмисотого года.
— Больше двух лет назад, — задумчиво протянула я, откидываясь на спинку кресла.
— Именно так.
— И все это время...
— И все это время, миледи, механики продолжают сторониться устройства, которое уже не защищено прежней привилегией. Я навел справки у двух знакомых стряпчих в Бирмингеме, и оба сказали одно и то же: среди людей закона об этом знают. Среди мастеровых далеко не все. — Он снова надел очки. — Мастеровой не читает парламентских актов. Зато прекрасно помнит, что двадцать лет всякого, кто брался за подобную машину без дозволения, могли разорить тяжбой.
Я поднялась и прошлась вдоль стола. Двадцать лет — срок достаточный, чтобы запрет успел пережить самого себя.
— Мистер Финч, достаньте мне заверенную выписку из этого акта. А лучше три.
— Уже заказал, миледи.
— Вы становитесь невыносимы, — усмехнулась я, обернувшись.
— Стараюсь, миледи, — Финч довольно улыбнулся и поднялся с кресла. — Завтра выписки будут у вас. Позвольте откланяться: в восемь я обещал быть у Линча, а он живет в Клеркенвелле и не прощает опозданий.
— До завтра, мистер Финч.
Проводив поверенного, я сделала несколько записей в блокноте, закрыла его и спустилась в столовую.
Стол в этот вечер накрыли на четверых. Мэри вернулась из Кента накануне ночью и весь день провела в Саутуорке, так что увиделись мы только теперь. Она вошла в темно-зеленом платье, скромном, но сшитом хорошей портнихой, и я в который раз поймала себя на том, что не узнаю в ней ту девушку, которая почти год назад чистила мне башмаки и не умела написать собственного имени.
— Миледи. Милорд.
Артур кивнул ей с той же обстоятельностью, с какой кивал бы супруге соседа-сквайра, и, к моему изумлению, сам придвинул ей стул.
— Садитесь, мисс Мэри. И рассказывайте. Я живу в этом доме вторую неделю, и все, что мне сообщают, касается либо кирпича, либо августейших особ. Мне решительно недостает чего-нибудь человеческого.
— Боюсь, милорд, у меня одни кентские новости.
— Превосходно. Кент дальше Норфолка и не имеет ко мне ни малейшего отношения. Именно то, что нужно.
Но беседу пришлось ненадолго отложить и воздать должное ужину. Сегодня нам подали суп, затем вареную баранину с каперсами, пирог с голубями и блюдо молодой моркови, которую миссис Грант добыла где-то на рынке и сообщила об этом с гордостью полководца. Эдмунд, проспавший после визитов два часа кряду, был совершенно свеж и первые четверть часа не давал никому вставить слова, требуя объяснить, откуда барометр знает про дождь.
Артур объяснял терпеливо, потом попытался переложить эту обязанность на меня, и к концу супа мы все-таки пообещали купить барометр, причем Эдмунд настоял, чтобы тот был «совсем настоящий», а не игрушечный. Только когда его увели наверх, мы вернулись к прерванной теме.
— Итак, — сказал Артур, и я мысленно отметила, что он произносит это всякий раз, когда собирается слушать долго. — Венчание.
Мэри порозовела.
— Обвенчались, милорд. В прошлый вторник, в Мейдстоне.
— Матушка ваша долго упрямилась?
— Полгода, милорд. Сперва отказала наотрез. Потом соглашалась через день. Потом снова отказывала. Мистер Портер все это терпеливо сносил, будто ждать — его обыкновенное занятие. Впрочем, он ведь аптекарь, ему привычно ждать, пока настойки настоятся.
Артур фыркнул.
— И чем же он ее взял?
— Вывеской.
— Как?
— Заказал новую вывеску, милорд, — Мэри отложила вилку. — «Портер и Кларк, аптека и кондитерская». Явился и повесил. Матушка вышла на крыльцо, увидела и села прямо на ступеньки. Говорит: я еще согласия не давала, а он мою фамилию на дверь прибил.
— И что же она?
— Дала согласие. — Мэри улыбнулась. — Не пропадать же вывеске.
Артур рассмеялся и потянулся за хлебом, а я подумала, что за все время нашего знакомства не слышала от Мэри такого длинного и такого веселого рассказа.
Венчали ее матушку и аптекаря при семнадцати гостях, из которых четырнадцать оказались родней со стороны ее покойного отца — той дальней кентской родней, что расходится по трем приходам и знает друг о друге все вплоть до цены на сено. Свадебный пирог пекли в две руки, мать и невестка дядюшки, и спорили о нем три дня. Брат Мэри произнес речь, сбился на середине и был спасен тем же дядюшкой, который договорил за него, ничуть не смутившись.
— Оттого я, миледи, и приехала с полной головой чужих дел, — заключила Мэри. — У них там за одним столом пересказали все графство.
— Что-нибудь стоящее?
Она отставила чашку и посерьезнела.
— Есть, миледи. Про Роксбери-холл.
— Слушаю, — мне казалось, я совершенно не переменилась в лице, но заметила, что Артур и Мэри смотрят на меня одинаково внимательно.
— Мой дядя служит при церкви в Файнхэме, а водит знакомство с местным кузнецом. — Мэри заговорила деловым тоном, каким докладывала о цехах. — А кузнец подковывает лошадей в Роксбери. Так вот, миледи: мистера Сандерса там нет.
— Это мне известно.
— А управляющий есть. Мистер Хоуленд — и распоряжается он теперь всем.
— Это его обязанность.
— Обязанность, — согласилась Мэри. — Только за один месяц он продал две сотни овец, а по книгам, говорят, проходит полторы. И лес рубит в дальней роще, будто бы на починку сараев. Только возы идут в Мейдстон, а обратно возвращаются пустые.
Артур молча резал мясо, не поднимая глаз.
— Дальше.
— Дальше хуже, миледи. Арендаторам он поднял ренту на четверть. Объявил, что таково распоряжение хозяина, а хозяина в тех местах никто не видел с января. Двое уже съехали. Один старик, что держал ферму сорок лет, ходил жаловаться в контору, и ему сказали, что жаловаться некому.
Я поставила чашку и неожиданно для себя обнаружила, что злюсь. Земля в Кенте хорошая, я знала об этом из книг Колина: суглинок, вода близко, луга под сено, четыре сотни акров пашни. Такая земля кормит триста человек и кормила бы дальше, если бы над ней стоял хоть кто-нибудь, а теперь стараниями семейства Сандерс она медленно погибает.
— Миледи? — осторожно позвала Мэри, обеспокоенно на меня поглядывая.
— Да? — отрешенно отозвалась я, продолжая перебирать в памяти все, что знала о землях в Кенте.
— Вы... — она замялась. — Простите... вам неприятно.
— Мне неприятно. Только не по той причине, о которой ты думаешь.
Артур, наконец, отложил приборы.
— Позвольте, я угадаю. Вас злит не то, что земли принадлежат Сандерсу, а то, что имение приходит в упадок.
— Именно.
— Так я и полагал. — Он откинулся на спинку стула. — Катрин, вы сделались землевладельцем. Это происходит незаметно и не поддается лечению.
— Артур, там четыре сотни акров пашни.
— Знаю. И два десятка арендаторских дворов, и мельница на ручье, если ее не свели на дрова. — Он пожал плечами. — А хозяин в Париже, и вернуться не может, потому что его здесь ждут люди, которым он должен. Управляющий это понимает не хуже нас с вами. Он не ворует, Катрин. Он выжимает из имения все, что успеет, пока хозяин далеко.
— И что будет с арендаторами?
— То же, что бывает всегда. Часть съедет, часть разорится, а через два года кто-нибудь купит эту землю за половину цены и станет удивляться, почему она в таком состоянии.
— Так ведь можно же написать куда-нибудь, — сказала Мэри. — В магистрат или...
— Некому, — отозвался Артур. — Хозяин жив, в отлучке, распоряжений не отменял. Управляющий действует его именем. Пока Сандерс не объявится или не умрет, никто не станет разбирать, сколько там овец и куда ушел лес.
Он посмотрел на меня.
— И не смотрите на меня так, Катрин. Я знаю этот взгляд.
