Lanpirot "Кремлёвский кудесник#2"

Кремлёвский кудесник#2
Lanpirot Lanpirot

Я снова молод и здоров, а не прикован к больничной койке. Казалось бы – чудо. Вот только тело не моё, и очнулся я не в больнице, а в подвале секретного НИИ КГБ СССР. И всё бы ничего, но

из моей башки торчат провода, подключённые к мозгу мертвого американского шпиона...

Lanpirot

Кремлёвский кудесник#2

Глава 1

Боль пришла не сразу. Сначала было ощущение невесомости, то самое, знакомое до тошноты чувство полета в пустоте, которое я уже испытывал однажды – там, в чугунной ванне сенсорной депривации. Но тогда это было контролируемое падение, научный эксперимент, подготовленный Русланом. Сейчас же было ощущение, будто меня выбросило из движущегося на полной скорости поезда прямо на обочину, отсыпанную крупным щебнем.

Я попытался вдохнуть, но легкие встретили сопротивление, словно грудную клетку сдавило бетонной плитой. Воздух вошел рывком, сухой и пахнущий хлоркой, карболкой и, как ни странно, запахом еды. Эти специфические ароматы больничных учреждений СССР ни за что не спутать со стерильным воздухом современных центров реабилитации с их фильтрами и ароматизаторами.

Эти запахи я помнил еще по своей первой жизни, по тем редким визитам к коллегам в обычные поликлиники, где вентиляция работала через раз, а полы мыли раствором, способным снять кожу вместе с грязью до самых костей.

Я открыл глаза. Вернее, попытался открыть. Веки были тяжелыми, словно налитыми свинцом, а ресницы слиплись от какого-то вязкого секрета. Мир вокруг проявлялся постепенно, как фотография в проявителе. Сначала пятна света и тени, потом контуры, и лишь затем – детали.

Потолок. Высокий, покрытый побелкой, которая местами вздулась пузырями, треснула и готова была вот-вот обрушиться вниз. Трещина, идущая от угла к люстре, напоминала карту реки с множеством притоков. Сама люстра – простая, стеклянная, с тремя рожками, один из которых был пуст – лампочка отсутствовала.

Это точно не был потолок моей палаты в центре реабилитации будущего. Там были натяжные потолки со встроенными светильниками. Но это был и не подвал НИИ, где я проводил последние дни в теле Гордеева. Там были бетонные плиты и трубы вентиляции.

Так где же я? И что со мною приключилось на этот раз?

Последнее, что я помнил… Нет, не так. У меня в голове было два последних воспоминания, и они конфликтовали друг с другом, как две несовместимые программы, запущенные на одном процессоре.

Первое воспоминание: я стою у могилы Родиона Гордеева. Кладбище, осенний ветер, опавшие листья. Рядом стоит Руслан, уже взрослый, состоявшийся ученый. Я только что проснулся в будущем, в мире, где СССР не распался. Где на аппаратах вместо «Siemens» написано «Электросила». Где я здоров, где мои ноги слушаются меня.

Второе воспоминание: я в лаборатории 1979 года. Мы только что спасли детей, допросив голову мертвого маньяка. Я записал знания будущего на магнитную ленту и хотел спрятать ее в камере хранения на вокзале. Я шел по улице, уставший, но довольный. Меня окликнула женщина – бывшая жена Родиона Гордеева. Я споткнулся и упал на дорогу прямо под колёса мчащегося грузовика. Удара я даже и не почувствовал.

А почему эти воспоминания конфликтовали? А потому что дата на могильном памятнике Родиона Гордеева не желала «фиксироваться». Я отлично помнил её, когда мы с Русланом были на кладбище – 09.09.1979 года. Теперь же я не мог её «мысленно рассмотреть», потому что она «дрожала» - цифры меняясь с умопомрачительной скоростью, как на взбесившемся циферблате.

Я попытался пошевелить рукой. Правая рука была забинтована, но шевелилась, и к ней тянулась тонкая и прозрачная пластиковая трубка, идущая от стеклянной бутылки с жидкостью, подвешенной на металлическом штативе. Понятно, капельница.

Жидкость медленно, капля за каплей, уходила в мою вену. Левая рука была загипсованной и слушалась хуже, но я, все-таки смог пошевелить пальцами. Боль тут же прострелила предплечье, тупая и ноющая. Но всё было не так уж плохо – я и похуже видал!

Я попробовал пошевелить ногами и с несказанной радостью понял, что они меня слушаются! Хотя какие-то неприятные и болевые ощущения присутствовали. Такое ощущение, что по мне асфальтовый каток проехался… Хотя, если вспомнить какого размера был грузовик, под колёса которого я свалился, то разница будет и не особо существенной.

Я с трудом оторвал голову от подушки и осмотрелся. В углу палаты, на жестком деревянном стуле, дремал человек. Услышав шевеление с моей стороны, он вздрогнул, чуть не свалившись со стула, и резко поднял голову. Это был Лёва Дынников. Мой младший научный сотрудник.

Вернее, сотрудник Гордеева. Теперь, видимо, снова мой. Он выглядел ужасно: рубашка была мятой, под глазами залегли глубокие тени, щетина покрывала подбородок неравномерными островками. Похоже, и теперь у меня уже не оставалось ни капли сомнений, я действительно опять оказался в 1979 году.

– Лева… – прохрипел я. Голос был чужим, сиплым, будто в горло напихали толчёного стекла. – Что со мной?

– Родион Константинович! – Дынников вскочил, чуть не опрокинув стул, и бросился к моей кровати. Его руки дрожали, когда он наклонился надо мной. – Вы… вы в сознании? Господи, я уже думал… Врача! Нужно врача!

– Тихо, Лёва… – Я закрыл глаза, пытаясь унять головокружение. – Не кричи. Голова раскалывается.

– Извините, – он тут же сбавил тон до шепота, но его глаза лихорадочно блестели. – Вы в коме были трое суток, Родион Константинович. Авария… Грузовик… Удар был страшный. Мы думали, вы не вытянете. Черепно-мозговая, переломы ребер, внутреннее кровотечение… Хирурги говорили, что чудо, что вы вообще дышите.

Трое суток в коме? Значит, это не галлюцинация. А как же быть с тем альтернативным миром, который я невольно изменил, оказавшись здесь? Тот, где СССР устоял? Он был реальным? Или как?

«Лана, – мысленно позвал я. – Ты здесь?»

Тишина. В голове не было уже ставшего привычным интерфейса. Только болезненная пульсация в голове, «мошки» перед глазами и гул крови в ушах.

«Лана! Ответь, черт возьми!»

Паника начала подступать к горлу холодным комом. Если нейросеть погибла при аварии, если я потерял связь с интерфейсом… Тогда я просто Родион Гордеев, молодой советский ученый с поврежденным мозгом и амнезией на гордеевскую «половину жизни».

«Владимир,– голос возник внезапно. Не в ушах, а прямо в центре сознания. Он звучал иначе, чем раньше. Металлические нотки почти исчезли, осталась лишь легкая вибрация, напоминающая звук настроенной струны. – Канал связи восстановлен. Произошел критический сбой при реинтеграции сознаний. Я была вынуждена перейти в энергосберегающий режим».

«Лана!– я едва не выкрикнул это вслух, но сдержался, посмотрев на Лёву. – Что происходит? Почему меня опять откинуло в прошлое? Что с будущим, в котором мы были?»

«Вы находитесь в точке бифуркации,– ответила нейросеть. Ее голос был спокойным, успокаивающим, несмотря на весь ужас прозвучавших слов. – Оказалось, что временная линия нестабильна. Версия реальности, которую вы наблюдали в момент предыдущего пробуждения… условно назовем ее «Ветвь Бета», оказалась неустойчивой. Вероятность коллапса составляла девяносто четыре процента».

«Что значит нестабильной?– Я мысленно напрягся. – Я же видел всё! Я видел Москву будущего, я видел, что СССР не распался, а вполне себе реально существовал! И я был здоров!»

«Вы видели слепок вероятностного будущего,– пояснила Лана. – Ваше сознание, усиленное моим интерфейсом, совершило квантовый скачок в наиболее вероятную ветку реальности, созданную вашими действиями в 1979 году. Однако для закрепления этой ветки требовался якорь. Вы. Ваше физическое тело в 1979 году было повреждено в результате аварии. Сознание не могло полноценно интегрироваться в будущую линию времени, пока носитель в прошлом находился на грани смерти. Произошел эффект «оттягивания». Чтобы будущее стало единственным возможным, а не просто вероятным, вы должны были вернуться в «точку принятия решений».

«То есть меня просто выдернуло обратно в прошлое?– Я неожиданно почувствовал, как начинаю злиться. Ведь за тот срок, который я пробыл там, я успел оценить всю прелесть обновлённого СССР.

«Именно ваше присутствие в этом времени должно гарантировать, что это «лучшее будущее» вообще наступит! –жестко отрезала Лана. Её тон сменился на жесткий, командный. – В «Ветви Бета» изменения были хрупкими и нестабильными. Они держались на том факте, что магнитная лента с данными была найдена и использована правильно. Но если вы исчезнете сейчас, эта линия прервется, а реальность откатится к исходной «Ветви Альфа». Распад Союза, войны, ваша парализованная койка в будущем. Вы не «турист», Владимир. Вы – «архитектор будущей реальности». И эта «стройка» еще не закончена».

Я молчал, переваривая информацию, выданную Ланой, которая стремительно пронеслась у меня в голове. За это время Лёва даже не успел заполнить водой граненый стакан из графина, стоявшего на тумбочке. И звук льющейся жидкости казался оглушительным в тишине больничной палаты.

«И что мне прикажешь делать со всем этим?– спросил я наконец нейросеть. – Как стабилизировать эту… ветку?»

«Вы должны действовать согласно плану, который уже был реализован в «Ветви Бета», но с учетом текущих рисков. Магнитная лента с данными должна быть сохранена и передана адресату в нужное время. Вы должны обеспечить продвижение Яковлева до поста Генерального секретаря ЦК КПСС. Вы должны помочь сохранить здоровье нынешнему Генсеку - товарищу Брежневу, и не дать ему умереть в восемьдесят втором году. Вы должны гарантированно предотвратить ключевые катастрофы...»

«Всего-то?»– усмехнулся я.

«И самое главное - вы должны дожить до того момента, когда изменения очередной ветки реальностей станут стабильными и не будут подвержены «откату».

«Дожить, значит… Это можно. А что со мной вообще?»

«Диагностика показывает множественные повреждения тканей носителя. Вам потребуется время на регенерацию. Я постараюсь её ускорить всеми возможными способами».

«Сколько нужно времени?»

«Минимум две недели для базового восстановления».

«А что с твоими функциями? Насколько ты повреждена?»

«Полная интеграция моих функций займет больше времени. Часть моих модулей была повреждена при серьёзной травме вашего мозга. Я восстанавливаю их постепенно, но это весьма длительный процесс».

Лёва протянул мне стакан. Я попытался взять его рукой, но пальцы не слушались и стакан опасно накренился. Лёва тут же подхватил его, помог мне приподнять голову и поднёс ко рту.

– Пейте, Родион Константинович. Вам нужно пить. Врачи сказали, что обезвоживание сильное.

Я сделал несколько глотков. Вода была теплой, с привкусом металла и хлорки, но она освежила пересохшее горло.

– Как авария произошла? – спросил я, глядя ему в глаза. – Помнишь детали?

Лёва замялся. Он отвел взгляд, начал поправлять одеяло на моей кровати, хотя оно и так лежало ровно.

– Ну… как обычно аварии происходят... Водитель грузовика утверждает, что вы выскочили неожиданно и прямо ему под колёса. Он не успел среагировать – даже тормозного следа не было вовсе. Но отрабатывали все возможные версии, - поделился он со мной, - даже диверсию иностранных спецслужб.

– Диверсию? – Я весьма удивился. – Откуда вы это взяли?

- Ну, да… После всего, что мы сделали буквально за несколько дней – обнаружили контейнер, оживили отрубленную голову, спасли детей… А нашей работой заинтересовался сам Брежнев… Могло случиться что угодно!

- Кто бы мог подумать? – Я покачал головой, а затем поморщился от прострелившей затылок острой боли.

– Мы не знаем, случайно это произошло или нет, – Лёва пожал плечами. – Яковлев взял твоё дело под личный контроль. Но вы же знаете Эдуарда Николаевича…

Эдуард Николаевич – это Яковлев. Генерал-майор КГБ, начальник нашего института. В «Ветви Бета» он стал Генеральным секретарем после Брежнева. Человеком, который круто изменил историю в параллельной реальности. Сейчас он просто мой начальник, который еще ничего не знает о своем возможном будущем.

- Ох! – схватился за голову Лёва. – Я же за врачом должен бежать! Сообщить, что ты из комы вышел…

- Слушай, а ты как вообще здесь очутился?

- Давай потом – я тебе всё расскажу! – И он умчался куда-то из палаты.

Одиночество длилось недолго. Минут через пять в коридоре послышались торопливые шаги и приглушенные голоса. Дверь распахнулась, и в палату вошел мужчина в белом халате. На вид ему было лет пятьдесят, взгляд цепкий и профессиональный. Сдаётся мне, что это врач наш, конторский. И больничка, скорее всего, ведомственная. Следом за врачом засеменила медсестра с медицинской тележкой.

– Как давно очнулись, Родион Константинович? – участливо спросил меня врач, присаживаясь рядом на стул.

– Только что, Иван Петрович, – встрепенулся вернувшийся следом за ними Лёва. – Только что! Жаловался на головную боль…

Взгляд врача скользнул по моим забинтованным рукам, задержался на лице, оценивая цвет кожи и реакцию зрачков на свет. А затем Иван Петрович взял в руки мою медицинскую карту.

– Здравия желаю, товарищ майор! – произнес он сухо, без особой приветливости. – Я дежурный врач. Фамилия моя - Сорокин. Зовут - Иван Петрович. Будем знакомы. Как себя чувствуем?

– Как после грузовика, – попытался пошутить я, но голос снова предательски дрогнул. – Голова гудит.

– Это нормально, – Сорокин кивнул, доставая из кармана халата небольшой фонарик. – Черепно-мозговая травма у вас. Сотрясение, ушиб мягких тканей. Вам повезло, что кости черепа целы. Сейчас проверим рефлексы...

Он подошел вплотную. От него пахло дешевым табаком и спиртом. Фонарик больно ударил в глаза, заставив меня зажмуриться.

– Свет не раздражает? – спросил врач, посветив сначала в правый глаз, потом в левый.

– Терпимо.

– Хорошо. – Он убрал фонарик и приступил к дальнейшему осмотру.

В палате повисла тишина, нарушаемая лишь моим дыханием и скрипом пружин кровати, когда врач наклонялся. Лёва стоял у стены, вцепившись руками в спинку стула, и смотрел на меня с таким напряжением, будто от вердикта врача зависела его собственная жизнь.

Ну, нельзя же быть таким впечатлительным, особенно при специфике нашей работы, да еще в такой структуре, как КГБ. Если я еще задержусь в этом времени, над Лёвой нужно будет основательно поработать. Врач крутил меня и так, и этак минут, наверное, тридцать, мерил давление, проверял реакции организма, в общем, проводил стандартный осмотр пациента, то есть меня, при выходе из комы.

Прибежавшая медсестра срочно взяла у меня анализы крови.

– Хорошо. – Врач наконец меня оставил, подошел к столу, взял мою карту и что-то быстро в ней начеркал. – Как память, товарищ майор? Помните, как вас зовут? Сознание у вас, вроде, не спутанное…

Я сделал паузу, взвешивая риски. Полная амнезия вызовет подозрения, слишком хорошая память после такой травмы – тоже.

– Гордеев Родион Константинович, – ответил я ровно. – Майор госбезопасности.

– Год рождения? Место службы?

– Тысяча девятьсот сорок восьмой. НИИ комплексных проблем.

Сорокин поднял на меня взгляд, чуть прищурившись.

– А что делали перед тем, как попасть под машину? Помните?