Дотла

- Дед, - неожиданно закричал «журналист», - не вздумай! Хрен с ним, с котёнком! Сам сгоришь! Давай, возвращайся назад!

Но я для себя уже всё решил. Выругавшись ещё раз, я резко распахнул балконную дверь, откуда сразу же повалил густой едкий дым. Я рванул с веревки слегка влажное полотенце, висевшее здесь, видимо, после стирки, и прижал к лицу, закрывая влажной тканью нос и рот.

От него пахло стиральным порошком и немного плесенью, и дышать через плотную ткань было тяжело. Глаза тут же заслезились - я почти ничего не видел. В горле запершило, вызывая приступ кашля, который буквально выворачивал легкие наизнанку. Я инстинктивно пригнулся, воздух под потолком уже был совершенно непригоден для дыхания.

Горячий дым, несмотря на полотенце, обжигал горло, а мои лёгкие будто наполнились жидким свинцом. Голова начала кружиться, зрение затуманилось, и каждая секунда задержки грозила привести к потере сознания. Сердце бешено билось, отдаваясь болезненными ударами в висках.

Пришлось опуститься на четвереньки, а потом и вовсе поползти. У пола, как я и рассчитывал, дым был немного реже, но и здесь он тоже стелился едким одеялом. Пол уже был горячим. Линолеум еще не пузырился, но ладонями я чувствовал нарастающий жар. Где-то рядом трещало, шипело и гудело.

Огонь уже хозяйничал в комнате, пожирая все, до чего мог дотянуться. В голове плавала легкая пьяная муть – первый признак отравления угарным газом. Жар стал невыносимым, дым – густым, как черная плотная вата. Я коротко вдохнул, и этот глоток обжег гортань.

Добравшись до дивана, я начал лихорадочно шарить под ним рукой. Наконец, пальцы коснулись маленького мягкого комочка, слабо шевелящегося в попытках выбраться наружу. Это и был тот самый котёнок, которого девочка называла Персиком. Тяжело дыша и ощущая жар пламени на спине, я аккуратно извлек зверька из укрытия. Он не вырвался и не шипел.

Рыжий котенок выглядел вялым и слабым от недостатка кислорода, а его дыхание еле уловимым. Мне показалось, что я успел вовремя, но стопроцентной уверенности не было. Я прижал его к груди и, отталкиваясь одной рукой от раскаленного пола, пополз обратно, к едва заметному в дымном мареве прямоугольнику балконной двери. Каждый вздох был пыткой, каждая секунда – вечностью. Сознание начинало плыть, ноги и руки стали ватными.

Обессилевший, кашляющий, борющийся с тошнотой и головокружением, я наконец выбрался обратно на балкон. Там меня ожидал испуганный взгляд «журналиста», который с молчаливым укором смотрел на происходящее. Свежий воздух, хоть и горький от дыма, ударил в голову, моментально её закружив.

– Держи… – Я поднял руку, протягивая маленькое безвольное, но всё еще трепыхающееся тельце «журналисту». – Живой… вроде…

Тот, бледный как полотно, молча взял котенка и прижал к себе.

- А теперь – валите побыстрее на улицу! – прохрипел я. – Пока при памяти…

- А как же вы?

- Без сопливых гололёд… - выдохнул я. – Сам разберусь… Детей выводи… Живо!

«Журналист» не стал спорить и поспешно удалился внутрь квартиры. Я слышал радостные вопли детей, которые скоро затихли. Похоже, ушли. Я облегченно выдохнул. Дело за малым, перетащить свой зад через эту грёбаную перегородку, и дело в шляпе.

Только вот состояние моё оставляло желать лучшего: каждая мышца в теле гудела от перенапряжения, голова раскалывалась, вывернутые наизнанку легкие все еще предательски вздрагивали хриплым лающим кашлем. Сил не осталось совсем, в теле поселилась тупая всепоглощающая усталость.

Матерясь как распоследний сапожник, я с глухим хрустом старческих суставов медленно опустился на корточки и привалился спиной к шершавой бетонной перегородке, отделявшей мой балкон от соседского. Сейчас-сейчас… вот только дух переведу и выберусь из этой задницы. Я и не из таких выбирался в своей жизни…

Дышать было все еще больно. В груди клокотало, сердце колотилось с чудовищной рваной аритмией, начисто выбиваясь из ровного ритма. Содранные и обожженные ладони ныли тупой нарастающей болью. Я чувствовал, как по спине и груди градом катится холодный пот.

Зрение то плыло, то возвращалось, но перед глазами все равно стояла мутная пелена. Каждый нерв в моём дряхлом теле кричал о полном истощении, о необходимости замереть, не двигаться, просто сидеть и ждать, пока эта хрень меня хоть немного отпустит.

Но передышка была недолгой. Из распахнутой двери в квартиру, которую я не успел закрыть, уже не просто валил дым – из нее начали вырываться языки пламени. Ярко-оранжевые и жадные, они лизнули дверной косяк и потолок балкона, с треском пожирая краску и пластик.

Зловещий гул бушующего пламени неожиданно заглушил все нарастающий пронзительный вой сирен. Пожарная бригада, похоже, была уже на подходе. Но вытащить меня они уже вряд ли успеют. Силы ко мне не вернулись, но отсюда оставался лишь один путь – на свой балкон. И я должен был его преодолеть, чтобы не сгореть заживо.

Собрав волю в кулак, я уперся ладонями в колени и, согнувшись пополам от нового приступа кашля, с нечеловеческим усилием заставил себя подняться. Ноги были ватными и непослушными, тело ломило, но я уже был на ногах. Оставалось последнее – вновь преодолеть семиэтажную пропасть, стоявшую на пути к спасению.

Я свесился через перегородку, чтобы найти упор для ноги, и на мгновение замер, глядя вниз. Во двор уже выбежали спасенные дети. Их маленькие фигурки метались около подъезда. Там же суетился и «журналист», все еще прижимая к груди заветный рыжий комочек.

К ним уже присоединилась толпа соседей и случайных прохожих, привлеченных густым дымом, воем сирен и общим переполохом. Они стояли, запрокинув головы, и показывали пальцами прямо на меня. «Журналист», заметив мое движение, закричал, сложив рупором ладони:

- Дед! - В его голосе сквозил уже откровенный ужас. - Не вздумай лезть обратно! Сейчас пожарные тебя снимут!

Ага, как же – из осыпавшегося осколками окна вырвался такой поток пламени, что моментально припек мне спину. Волосы затрещали от жара, и я понял, если не потороплюсь, одежда на мне натурально начнёт тлеть, а я сам превращусь в жареного поросёнка девяносто трёх лет от роду.

Толпа внизу ахнула, когда я-таки умудрился забросить ногу на поручень своего балкона. Сам не понимаю, как это у меня получилось? Я вообще не осознавал своих действий и откуда берутся силы в этом немощном организме – тело действовало на полном автомате, как будто я вернулся во времена своей молодости.

Проклиная всё и вся, я рванулся вперед, вновь вцепившись в холодное бетонное ограждение. На мгновение я повис в воздухе, раскорячившись между двумя балконами, словно старый котяра, забравшийся на дерево без сил спуститься обратно.

Одна нога судорожно цеплялась за проржавевший поручень ограждения моего балкона, вторую же я пытался вытащить из пустой рамы соседского. Руки, несмотря на обожженные ладони, впились в перегородку с такой силой, что даже кости хрустели под нагрузкой.

Я висел над семиэтажной пропастью, чувствуя, как дрожат и трещат мои старые мышцы и сухожилия, натянутые до предела, как струны. В горле стоял ком, сердце колотилось где-то в ушах, выскакивая из груди. Казалось, еще секунда – и я сорвусь вниз, так и не вытащив вторую ногу из дыры.

И тут громыхнуло. Похоже, что на кухне рванул газ. От мощного удара содрогнулся весь дом. Балконная дверь вылетела на улицу, осыпая окружающее пространство осколками стекла и кусками пластика. На меня хлынула огненная волна, ослепительная и всепоглощающая.

Горячий воздух бухнул в лицо, опалив брови и ресницы, но глаза уцелели. Рама остекления балкона, за которую я цеплялся ногой, от ударной волны покосилась и накренилась, грозя вот-вот вывалиться наружу и утащить меня за собой. Я почувствовал, как мои пальцы теряют хватку…

Внизу раздался оглушительный, единый вопль ужаса. Последнее, что я успел увидеть, прежде чем меня накрыло огненной волной еще одного взрыва, – это запрокинутые лица внизу и то, как «журналист» инстинктивно пригнулся, прижимая к себе спасенного котенка. А потом мир поглотили огонь и тьма.

Сознание возвращалось ко мне медленно, тягуче и неохотно. Первым делом я почувствовал головную боль. Но не ту, привычную, тупую и постоянно ноющую, а острую, сверлящую, будто в виски ввинчивали шуруповёртом раскаленные саморезы. Я застонал и попытался прижать ладони к голове, но руки… С ними что-то было не так.

Я подсознательно ждал, что тело отзовется пронзительной артритной болью в каждом суставе, знакомым хрустом и предательской слабостью. Но ничего этого не было. Лежал я крайне неудобно, на чем-то твердом и угловатом, но кроме чудовищной головной боли и тошноты, никакого другого дискомфорта не чувствовал. Если не брать в расчёт весьма неудобную позу и поверхность, на которой я лежал.

Куда же подевалась боль от ожогов? Спазмы в растянутых и перенапряженных мышцах? Затруднённое дыхание и кашель – дыма я тоже наглотался будь здоров? Неужели шок? Или я уже откинулся? По всем здравым размышлениям выжить в той ситуации у меня не было ни единого шанса.

Если не сгорел, то должен был точно разбиться, расплескав мозги на бетонных дорожках. Так-то седьмой этаж, это вам не хухры-мухры.

Я медленно, опасаясь худшего, открыл глаза. Мир плыл и колебался, но постепенно зрение начало фокусироваться. С горем пополам я пошевелился на неудобном «ложе», ожидая, что вот сейчас во всем теле заноет, застрекочет, заскрипит. Но нет. Движение далось на удивление легко. Слишком легко. Только голову вновь прострелило острой болью.

Я поднял перед собой руки, ожидая увидеть обожженную, покрытую волдырями и ссадинами, но привычную мне морщинистую кожу старческого тела. Но руки были… другими. Невзирая на то, что руки были грязными, а ладони измазаны кровью – голова, похоже, у меня была реально разбита, кожа была упругой и гладкой.

Не было ни старческой пигментации, ни выступающих узлами синих вен, ни треморного дрожания пальцев. Я сжал кулак, мышцы послушно напряглись, сухожилия четко проступили под кожей. И всё это совершенно безболезненно! Но это был не мой кулак.

Не кулак дряхлого старика, а, скорее, какого-то сопливого пацана, лет пятнадцати-семнадцати. Да еще и худющего, словно шкилет – каждую косточку в тощих кистях можно не напрягаясь разглядеть.

Неужели это галлюцинация, да еще такая реальная? Наверняка. Наглотался угарного газа, или черепно-мозговая… Вот и лежу сейчас где-нибудь в реанимации, а мой поврежденный мозг рисует такие красочные картинки, – попытался я себя убедить, но внутри уже начало подниматься странное, тревожное волнение – уж слишком всё реально для глюка.

Я провел пальцами по лицу. Кожа была гладкой, без морщин. На щеках и подбородке никакого намека на мою жесткую кабанью щетину. Разве что мягкий пушок… Густые брови, которые, казалось, должны были сгореть вместе с ресницами, тоже оказались на месте.

Я еще раз потрогал голову – вместо редких седых волос на висках и большой проплешины мои пальцы ощутили густые и жесткие волосы, слипшиеся коркой от подсыхающей крови. Голова у меня оказалась основательно пробита. С трудом приподнявшись, я ощупал себя.

Ни переломов. Ни ожогов. Только дикая, пульсирующая боль в голове, от которой темнело в глазах. Но при этом… тело было незнакомым. Легким. Даже слишком лёгким. Послушным. Но точно не моим. Я так до сих пор не мог понять, как вообще такое могло произойти.

И одет я был как-то странно – в основательно потасканную холщовую рубаху без воротника – «голошейка», как называли подобную одежду в моём детстве, и дырявые, все в латках, посконные[1] порты, каких я не встречал лет этак семьдесят. Ноги, торчащие из портков – грязные, босые.

Я судорожно огляделся по сторонам. И тут мои сомнения в реальности происходящего рухнули, сменившись полнейшей, оглушающей растерянностью. Никаких высоких многоквартирных домов в округе не было. Вообще. Ничего даже похожего на привычный городской пейзаж. Пожара, дыма, воя сирен, собравшейся толпы – тоже.

Надо мной простиралось черное бархатное небо, усыпанное миллиардами звезд. Такое ясное и близкое, каким оно не бывает в городе с его уличными фонарями, яркой рекламой и светом домашних окон. Воздух был прохладным, чистым и пах не гарью и бензином, а сырой землей, прелыми листьями и сладким березовым дымком из печной трубы.

Прямо передо мной высился рубленый, большой и добротный деревенский дом из темного бревна, с резными наличниками на окнах. Окна были темны, лишь в одном окне тускло светился ночник. Двор был огорожен высоким крепким дощатым забором, а я, судя по всему, очнулся на огромной наколотой груде свежих дров, которые своими острыми углами впивались мне в рёбра.

Где я? Откуда взялись эти дрова? И этот дом? Почему я нахожусь в какой-то грёбаной деревне? Я последние тридцать лет жил в бетонной городской коробке на седьмом этаже. И что, черт возьми, со мной произошло? Я снова посмотрел на свои руки – молодые, худые, чумазые. Потрогал лицо – гладкая кожа и густые волосы тоже никуда не исчезли. Это было не просто странно. Это было невозможно.

Сердце заколотилось уже не от страха, а от нарастающей, безумной догадки, от которой перехватывало дух. Похоже, что я всё-таки помер в том взрыве… Тогда что же меня окружает? Почему я до сих пор мыслю, двигаюсь, чувствую? В мою материалистическую теорию мира эти факты никак не хотели укладываться.

Да и на загробный мир, если бы он существовал, это тоже было не очень-то похоже. Рай мне не светил по определению – слишком уж часто я действовал без оглядки на смертные грехи. А для ада здесь было слишком пасторально – где черти с большой сковородой или бочкой кипящей смолы?

Наконец, когда мои глаза привыкли к темноте, я заметил, что во дворе есть кто-то еще, кроме меня. А именно двое крепких бородатых мужиков. Сначала я принял их за тени, но, когда один из них пошевелился, я замер на всякий случай, вжавшись в колотые поленья.

Они закурили, и поднявшийся легкий ветерок донёс до меня запах махорки и лошадиного пота. Их фигуры, плотные и уверенные, резко контрастировали с моим тощим, почти мальчишеским телом. На них была добротная, хоть и простая одежда: сапоги, подпоясанные рубахи, жилетки. На головах – картузы. Они выглядели как деревенские мужики из моего далёкого детства.

Незнакомцы стояли ко мне спиной, их внимание было приковано к единственному освещенному окну в избе. Я заметил, что они не просто курили – они внимательно, с напряженным, можно сказать даже хищным любопытством следили за тем, что происходило внутри.

Их позы выражали привычное ожидание, словно они караулили добычу или ждали какого-то сигнала. От их молчаливых и сосредоточенных фигур веяло угрозой (что-что, а это я вычислял на раз), что я инстинктивно задержал дыхание, пытаясь стать еще незаметнее, распластавшись на дровах.

Тишину ночи, нарушаемую лишь треском цикад, внезапно прорезал пронзительный, полный абсолютного ужаса женский крик. Он был глухим и едва слышным - его поглощали толстые бревенчатые стены, но смысл от этого не изменился - это был крик отчаяния, мольба о пощаде.

- Оставьте, Фрол Кузьмич! Родненький, пожалуйста! Не надо! - Донеслось из избы, а затем крик оборвался, подавленный чьим-то грубым рыком.

- Заткнись, дура! Пришибу! А ты не дёргайся, лядь малолетняя! Лежи смирно, только знай, что ноги раздвигай! И радуйся, тля, что первой под меня попала, а не под какого-нибудь голодранца из нижней слободы! Потерпишь чуток, зато потом всю зиму голодать не будете!

Мужики у окна встрепенулись, переглянулись. Один из них, потушив о каблук окурок, хрипло прошептал:

- Ну, кажись, оприходует сейчас хозяин эту молодую кобылку. А там, глядишь, и нам свеженького перепадёт…

- Да я бы и с мамашей её не прочь поразвлечься, - хохотнул второй, глубоко затянувшись, и разгоревшийся уголек на мгновение озарил его мерзкую харю, обезображенную похотью. – Ведь Авдотья первой красавицей когда-то на деревне была, рожу от меня воротила, курва! Да она и сейчас еще вполне, чтобы отодрать как следует, со всем придежанием…

- Не трогай дочку, кровопивец! – резанул по ушам женский крик, а затем в избе что-то грузно упало.

[1] Посконные порты (или посконные портки) — это старинные мужские крестьянские штаны, изготовленные из поскони (грубого волокна, получаемого из конопли). Это прочная, но жесткая домотканая одежда, распространенная в традиционном русском костюме, часто использовавшаяся как нижнее белье или рабочая одежда.

Глава 3

И после этого истошного крика в моей (или его?) голове как будто бомба разорвалась. Чужое сознание, память, боль, все перипетии короткой жизни этого несчастного паренька – все это обрушилось на меня настоящей горной лавиной. Я словно на скоростной перемотке кино посмотрел, а точнее – прочувствовал всеми фибрами своей души тяжелую чужую судьбу.

Его звали Мишка. Мишка Савельев. И шёл ему пятнадцатый год от роду. Рос пацан без отца, погибшего на Первой мировой, еще в четырнадцатом. Сейчас же на дворе стояло лето 1916-го. Последнее лето старого, незнакомого мне мира Российской Империи – я родился уже в СССР в 1933-ем году. До будущей революции оставались считаные месяцы.

Жил Мишка с матерью, Авдотьей, и старшей сестрой-погодкой - Катькой, тут, в селе Никольское, что где-то в паре сотен верст от Питера, ныне Петрограда.

Я видел его жизнь, словно проживая её в ускоренном темпе. Бедную и голодную, без прикрас, но и не лишенную простых радостей. Ловля рыбы в речке, сенокос, первая драка с деревенскими пацанами, тайком выкуренная цыгарка. И постоянная, гложущая забота о завтрашнем дне. О том, как прокормиться. Как пережить зиму.

Пока отца не забрили в солдаты, жизнь шла еще шатко-валко, выживали как-то, распахивая скудную землю, держа старую лошадь и тощую, вечно голодную коровенку. Но с его уходом, а потом и похоронкой, и вовсе наступила крайняя нужда.

Все тяготы легли на хрупкие плечи матери, да и на Мишкины тоже, как единственного мужика в семье. Старого, слепого и немощного деда – отца матери, никто в расчет не брал. Пацану рано пришлось почувствовал себя мужчиной, кормильцем, и эта непосильная ноша постоянно травила его душу. Ведь полноценно заменить отца у него не хватало сил.

Всё это я чувствовал так остро, будто это были мои собственные воспоминания. Я ощущал горечь голодного подворья, жгучую обиду на судьбу и тупую, животную усталость, которая накатывала на паренька каждый вечер, когда он без сил падал на жесткую лавку, пытаясь забыться.

Но даже сквозь всю эту черноту пробивались и светлые полосы: безудержный восторг, когда удавалось наловить полное ведро плотвы; гордость за первую самостоятельно заработанную медную монетку; тепло от доверчивого касания деревенской девчонки Дашки, которую он тайком провожал до околицы.

Первую зиму без отца они, пусть и с трудом, но сумели выжить каким-то чудом. А вот следующая, минувшая зима выкосила голодом и сыпняком[1] и деда старика, и младших Мишкиных братьев и сестер, оставив живыми в семье Савельевых безутешную мать, самого Мишку и его старшую сестру.

Но, как бы там ни было, а жизнь продолжалась, и они смогли выжить благодаря той самой корове, пусть худой и вечно голодной, но продолжающей справно снабжать семью молоком. Лошадь же они тоже сохранить не смогли – заболевшую какой-то хворью, её пришлось забить, пока она сама не сдохла. И мясо этой бедной скотины тоже помогло им выжить этой суровой зимой.

К весне они съели запасы зерна, отложенные на посев. Отчаяние заставило Авдотью идти на поклон к местному мироеду-кулаку - Фролу Кузьмичу. Тот, раздувшись от важности, выслушал её униженную просьбу, покряхтел, сделал вид, что «вошёл в положение», и ссудил мешок подгнившей ржаной муки да немного картошки.

Пообещал так же снабдить их в посевную зерном. Взамен же взял с них кабальную расписку, и с этого дня для Мишки началась новая жизнь - жизнь батрака. Фрол Кузьмич, «войдя в положение», теперь драл с семьи Савельевых три шкуры. Мишку заставляя работать на себя с утра до ночи, нагружая самой тяжелой и черной работой.

Когда же пришла пора пахать свою убогую полоску земли, оказалось, что пахать-то и нечем. Лошади-то у них теперь не было. А в долг никто не дал, даже Фрол Кузьмич – у того и без них работы хватало на собственных пашнях. А дела у односельчан тоже шли паршиво.

Пришлось впрягать в старую разбитую соху ту самую коровенку, их последнюю кормилицу, да и самим впрягаться рядом. И без того хилая, вечно голодная животина, не приспособленная к такой каторжной работе, быстро надорвалась. Однажды, едва доволочив соху до конца поля, она рухнула и к утру издохла.

Эта смерть стала для семьи настоящей катастрофой. Ведь впереди маячила новая зима, еще более беспросветная и голодная, чем предыдущая. И не было уже сил, не было надежды. Была лишь свинцовая, всепоглощающая тяжесть отчаяния, которую я, сглатывая вставший в горле ком, чувствовал словно свою собственную.

Драма семьи Савельевых достигла своего апогея именно сегодняшним вечером, когда они всем составом заявились на подворье Фрола Кузьмича с очередной нижайшей просьбой – дать женской части семьи, хоть какую-то работу, пусть даже и самую чёрную, за еду. До нового урожая жрать Мишкиной семье было совершенно нечего.

Но им банально не повезло – деревенский мироед отправил всю свою семейку на длительный срок куда-то в город, поэтому, когда к нему пришли Мишкины женщины, он ни много ни мало, предложил его сестре стать своей наложницей. Другие, может, и согласились бы, но не Савельевы, воспитанные в строгости и вере.

Но этому ублюдку - Фролу Кузьмичу, уже вожжа под хвост попала. Плевать ему было и на веру, и на строгое воспитание – он на деревне царь и бог, и уже не раз, и не два пользовался беззащитностью местных крестьян, забитых и зашуганных им же, и его «псами».

Мишка попытался встать на защиту сестры и матери, и его убили. Не специально, нет – просто походя, эти твари с человеческим лицом, похоже, даже не заметили, что сотворили. Один из этих бородатых утырков, ожидавших у окна, отмахнулся от пацана черенком лопаты, когда Мишка попытался вцепиться в него с проклятьями, защищая свой семью.

Сильный удар пришелся точно в висок. Мальчик рухнул на груду дров, которую он сам же и колол весь день, и больше не шевельнулся. Всё это промелькнуло в моем сознании за долю секунды, оставив после себя ледяное, кристально ясное понимание происходящего.

Я не просто очнулся в чужом теле. Я занял место того, кто только что был убит. Какая-то неведомая сила соединила нас, разорвала ткань времени и пространства. Сделав его конец моим началом. С какой целью? Мне это было неизвестно.

Свинтить отсюда, как из этого тела, так и из этого времени, было решительно невозможно. По крайней мере, я не знал – как? Да и нужно ли? Ведь я опять молод и здоров… Относительно здоров, но над этим можно работать… А впереди меня ждет такое легендарное время, что и подумать страшно.

Только вот с окружающей меня ситуацией нужно было срочно что-то решать. Таких ублюдков, подобных Фролу Кузьмичу, я за свою жизнь тоже насмотрелся. Таких уговаривать и просить не имеет смысла, они понимают только один язык – язык силы.

Но что может противопоставить трём крепким мужикам пятнадцатилетний пацан, которого от голода шатает, и силы в худых ручонках нет совершенно. Да, у меня есть знания и опыт, только Мишкино тело совершенно для такого не подготовлено. Я пошарил взглядом по сторонам и увидел большую колоду с воткнутым в нее небольшим колуном.

Именно этим инструментом Мишка и колол дрова. Рядом, прислоненный к колоде, стоял еще один топор. Куда больше колуна, с длинной рукояткой. Именно такими валят лес лесорубы. Что ж, используй то, что под рукою, и не ищи себе другое. Вот девиз настоящего бойца-разведчика.

Так что еще поглядим, кто из нас выйдет победителем… Щадить этих нелюдей, измывающихся над слабыми и сирыми, я не собирался. А насильникам и вовсе одна дорога – на тот свет. По опыту знаю, что горбатого лишь могила исправит. Что будет дальше, меня особо не пугало – скоро в стране начнётся такая заваруха, что никто обо мне и не вспомнит.

А мать с сестрой (да, я принял для себя такое решение, считать их моей семьёй, и чувства Мишки я сейчас воспринимал не иначе, как своими) я как-нибудь пристрою и прокормлю. Только из Никольска нам придётся спешно убраться. Куда? Да черт его знает?

Однако, судя по той информации, доставшейся от моего предшественника, хуже им, чем здесь и сейчас, уже все равно не будет. Да и не оставит моих девок местный упырь в покое ни при каких обстоятельствах. Даже если я их сейчас отобью, а эти питекантропы каким-то чудом не сыграют в ящик, житья нам всё равно в Никольском не будет.

Так что, товарищ полковник, отставить сомнения! Уродов надо заземлить – и ходу!

- Не распускай руки, сучка! – Донёсся до меня злобный рёв хозяина усадьбы, а затем звук хлесткого удара. В доме что-то опять рухнуло.

Внезапный и пронзительный крик сестры, заглушивший сдавленный всхлип матери, ударил по моим мозгам раскаленным железом. Чужая ярость, чистая и безудержная, затопила сознание, требуя немедленной, слепой мести.

- Не рыпайся, тля! Ноги раздвинь, а то хуже будет!

- Не надо, дядя Фрол! – заголосила сестренка. - Не надо! Как я после этого жить буду?!

- Другие живут, и ты будешь! Ишь, прынцесса нашлась - не убудет от тебя!

Тело напряглось, как пружина, пальцы сами сжались в кулаки, и дикий, звериный вопль уже рвался из горла. Чувства Мишки, доставшееся мне в наследство вместе с телом, рвались наружу, чтобы броситься с голыми руками на этих тварей и рвать их зубами, как и подобает защитнику. Инстинкт требовал крови, немедленно и любой ценой.