Lanpirot "Дотла"

Но, как бы там ни было, а жизнь продолжалась, и они смогли выжить благодаря той самой корове, пусть худой и вечно голодной, но продолжающей справно снабжать семью молоком. Лошадь же они тоже сохранить не смогли – заболевшую какой-то хворью, её пришлось забить, пока она сама не сдохла. И мясо этой бедной скотины тоже помогло им выжить этой суровой зимой.

К весне они съели запасы зерна, отложенные на посев. Отчаяние заставило Авдотью идти на поклон к местному мироеду-кулаку - Фролу Кузьмичу. Тот, раздувшись от важности, выслушал её униженную просьбу, покряхтел, сделал вид, что «вошёл в положение», и ссудил мешок подгнившей ржаной муки да немного картошки.

Пообещал так же снабдить их в посевную зерном. Взамен же взял с них кабальную расписку, и с этого дня для Мишки началась новая жизнь - жизнь батрака. Фрол Кузьмич, «войдя в положение», теперь драл с семьи Савельевых три шкуры. Мишку заставляя работать на себя с утра до ночи, нагружая самой тяжелой и черной работой.

Когда же пришла пора пахать свою убогую полоску земли, оказалось, что пахать-то и нечем. Лошади-то у них теперь не было. А в долг никто не дал, даже Фрол Кузьмич – у того и без них работы хватало на собственных пашнях. А дела у односельчан тоже шли паршиво.

Пришлось впрягать в старую разбитую соху ту самую коровенку, их последнюю кормилицу, да и самим впрягаться рядом. И без того хилая, вечно голодная животина, не приспособленная к такой каторжной работе, быстро надорвалась. Однажды, едва доволочив соху до конца поля, она рухнула и к утру издохла.

Эта смерть стала для семьи настоящей катастрофой. Ведь впереди маячила новая зима, еще более беспросветная и голодная, чем предыдущая. И не было уже сил, не было надежды. Была лишь свинцовая, всепоглощающая тяжесть отчаяния, которую я, сглатывая вставший в горле ком, чувствовал словно свою собственную.

Драма семьи Савельевых достигла своего апогея именно сегодняшним вечером, когда они всем составом заявились на подворье Фрола Кузьмича с очередной нижайшей просьбой – дать женской части семьи, хоть какую-то работу, пусть даже и самую чёрную, за еду. До нового урожая жрать Мишкиной семье было совершенно нечего.

Но им банально не повезло – деревенский мироед отправил всю свою семейку на длительный срок куда-то в город, поэтому, когда к нему пришли Мишкины женщины, он ни много ни мало, предложил его сестре стать своей наложницей. Другие, может, и согласились бы, но не Савельевы, воспитанные в строгости и вере.

Но этому ублюдку - Фролу Кузьмичу, уже вожжа под хвост попала. Плевать ему было и на веру, и на строгое воспитание – он на деревне царь и бог, и уже не раз, и не два пользовался беззащитностью местных крестьян, забитых и зашуганных им же, и его «псами».

Мишка попытался встать на защиту сестры и матери, и его убили. Не специально, нет – просто походя, эти твари с человеческим лицом, похоже, даже не заметили, что сотворили. Один из этих бородатых утырков, ожидавших у окна, отмахнулся от пацана черенком лопаты, когда Мишка попытался вцепиться в него с проклятьями, защищая свой семью.

Сильный удар пришелся точно в висок. Мальчик рухнул на груду дров, которую он сам же и колол весь день, и больше не шевельнулся. Всё это промелькнуло в моем сознании за долю секунды, оставив после себя ледяное, кристально ясное понимание происходящего.

Я не просто очнулся в чужом теле. Я занял место того, кто только что был убит. Какая-то неведомая сила соединила нас, разорвала ткань времени и пространства. Сделав его конец моим началом. С какой целью? Мне это было неизвестно.

Свинтить отсюда, как из этого тела, так и из этого времени, было решительно невозможно. По крайней мере, я не знал – как? Да и нужно ли? Ведь я опять молод и здоров… Относительно здоров, но над этим можно работать… А впереди меня ждет такое легендарное время, что и подумать страшно.

Только вот с окружающей меня ситуацией нужно было срочно что-то решать. Таких ублюдков, подобных Фролу Кузьмичу, я за свою жизнь тоже насмотрелся. Таких уговаривать и просить не имеет смысла, они понимают только один язык – язык силы.

Но что может противопоставить трём крепким мужикам пятнадцатилетний пацан, которого от голода шатает, и силы в худых ручонках нет совершенно. Да, у меня есть знания и опыт, только Мишкино тело совершенно для такого не подготовлено. Я пошарил взглядом по сторонам и увидел большую колоду с воткнутым в нее небольшим колуном.

Именно этим инструментом Мишка и колол дрова. Рядом, прислоненный к колоде, стоял еще один топор. Куда больше колуна, с длинной рукояткой. Именно такими валят лес лесорубы. Что ж, используй то, что под рукою, и не ищи себе другое. Вот девиз настоящего бойца-разведчика.

Так что еще поглядим, кто из нас выйдет победителем… Щадить этих нелюдей, измывающихся над слабыми и сирыми, я не собирался. А насильникам и вовсе одна дорога – на тот свет. По опыту знаю, что горбатого лишь могила исправит. Что будет дальше, меня особо не пугало – скоро в стране начнётся такая заваруха, что никто обо мне и не вспомнит.

А мать с сестрой (да, я принял для себя такое решение, считать их моей семьёй, и чувства Мишки я сейчас воспринимал не иначе, как своими) я как-нибудь пристрою и прокормлю. Только из Никольска нам придётся спешно убраться. Куда? Да черт его знает?

Однако, судя по той информации, доставшейся от моего предшественника, хуже им, чем здесь и сейчас, уже все равно не будет. Да и не оставит моих девок местный упырь в покое ни при каких обстоятельствах. Даже если я их сейчас отобью, а эти питекантропы каким-то чудом не сыграют в ящик, житья нам всё равно в Никольском не будет.

Так что, товарищ полковник, отставить сомнения! Уродов надо заземлить – и ходу!

- Не распускай руки, сучка! – Донёсся до меня злобный рёв хозяина усадьбы, а затем звук хлесткого удара. В доме что-то опять рухнуло.

Внезапный и пронзительный крик сестры, заглушивший сдавленный всхлип матери, ударил по моим мозгам раскаленным железом. Чужая ярость, чистая и безудержная, затопила сознание, требуя немедленной, слепой мести.

- Не рыпайся, тля! Ноги раздвинь, а то хуже будет!

- Не надо, дядя Фрол! – заголосила сестренка. - Не надо! Как я после этого жить буду?!

- Другие живут, и ты будешь! Ишь, прынцесса нашлась - не убудет от тебя!

Тело напряглось, как пружина, пальцы сами сжались в кулаки, и дикий, звериный вопль уже рвался из горла. Чувства Мишки, доставшееся мне в наследство вместе с телом, рвались наружу, чтобы броситься с голыми руками на этих тварей и рвать их зубами, как и подобает защитнику. Инстинкт требовал крови, немедленно и любой ценой.

Но я-то – старый и опытный крокодил с толстой бронированной шкурой. Где-то в глубине, под этой кипящей лавой чужого гнева, холодной глыбой лежал опыт взрослого мужчины, прошедшего ад не одной войны. Сознание, отточенное годами выживания в безнадежных ситуациях, сработало на опережение. Глубокий, почти беззвучный вдох. Резкий выдох. Мгновенная мысленная команда: «Стоп. Контроль».

Я заставил себя расслабить челюсти, разжать кулаки. Адреналин, уже начавший жечь жилы, был грубо взят в ежовые рукавицы и перенаправлен — не в бессмысленную ярость, а в холодную, расчетливую концентрацию. Это была не первая моя пограничная ситуация, когда одно неверное движение, один вырвавшийся звук означали бы смерть.

Опытный разведчик знает: прежде чем наносить удар, нужно стать тенью, тишиной, абсолютным нулем. Иначе - ошибка. А ошибка в моём случае была непозволительной роскошью. Сердце, бешено колотившееся секунду назад, замедлило свой бег. Зрение стало острее, мир вокруг обрел кристальную четкость. Сознание очистилось. Я должен был стать смертельным оружием. А оружию до?лжно быть хладнокровным.

Шум из избы нарастал, перемежаясь приглушенной руганью, всхлипами и криками ужаса. Как бы мне не тяжело было это слышать, особенно с чувствами Мишки, эти звуки были моим прикрытием. Пока утырки была поглощены своим мерзким делом, я бесшумно сполз с груды дров. Затем нырнул в тень, укрытый неровной «вершиной» поленницы, откуда открывался идеальный вид на крыльцо и дверь.

Попытка встать на ноги обернулась жестоким напоминанием о реальном положении дел. Мишкино тело отозвалось пронзительной волной слабости. В висках застучало, в глазах поплыли темные пятна, а земля ненадолго уплыла из-под ног. Я схватился за поленья, чтобы не рухнуть.

Похоже, что у пацана не просто худоба, а глобальное истощение. Его убогие мускулы, хоть сухие и жилистые, были измотаны до предела. Каждое движение давалось с усилием, как будто я находился в вязком киселе. Голодная тошнота раза за разом подкатывала к горлу, сводя мышцы живота болезненным спазмом. Головокружение от голода и пробитой головы напоминало о себе то жаром, то холодным потом на спине.

С очередным глубоким, но беззвучным вдохом я мысленно отсек все лишнее: и слабость, и тошноту, и дрожь в коленях. Сосредоточился на том, что есть. Есть ноги, чтобы стоять. Есть руки, чтобы держать. Есть ярость, которую можно сдержать и выпустить точно в цель в нужный момент.

Глаза снова нашли колоду для рубки дров. Колун всё еще торчал в ней. Мой взгляд упал на его старшего брата – тот самый огромный топор лесоруба. Я двинулся к нему, пригнувшись, сливаясь с тенью от поленницы. Каждый шаг был точен и выверен, чтобы не хрустнула никакая дрянь под ногами.

Моя худосочная рука обхватила длинную отполированную до блеска рукоять. Я испытал его баланс едва заметным движением кисти. Да, великоват он для подростка. Ловко мне с ним не управиться, как в моём прошлом теле. Оставим его на потом – сейчас мне нужен был хотя бы один точный и сокрушительный удар, пока эти твари уверены в своей безнаказанности и не ждут атаки.

Решив воспользоваться колуном, я осторожно выдернул его из колоды. Сталь с глухим шепотом вышла из объятий древесины. Колун тоже оказался весьма увесистым для Мишкиной слабой руки. Я оценил его вес коротким взвешивающим движением. Рубить его тупым лезвием бессмысленная затея, зато с небольшого расстояния его можно было метнуть в затылок одного из мужиков.

Конечно, для Мишкиной кондиции и этот финт может оказаться неподъемным, но я постараюсь. Вот только что делать со вторым уродом? Голые руки против его здоровенной туши — верная смерть. Решение пришло неожиданно — мой взгляд упал на длинную и острую щепку, отколотую от полена.

Она была размером с хороший кинжал, а ее конец был заострен до почти игольчатой остроты. Примитивное, но эффективное оружие ближнего боя. Не идеально, но всё же лучше, чем голые руки. Да и опыт у меня какой-никакой имеется.

Зажав в левой руке щепку, острый край которой тут же впился в ладонь, и подхватив колун правой, я скользящим шагом, почти не отрывая стоп от земли, начал тихо приближаться к мужикам. Каждый шаг давался с трудом: мышцы подрагивали, сердце тяжело билось о ребра, словно пытаясь вырваться из груди и выдать меня с головой.

Это явно были не мои реакции, а доставшиеся мне в наследство от пацана. Я как мог, старался их погасить, но они время от времени прорывались. Однако, ублюдки были слишком увлечены, чтобы обращать на что-то внимание. Звук их грубых голосов, их тупое лошадиное ржание, заглушало все в округе. Да и не ожидали они нападения.

Дистанция сократилась до критической. Правая рука сама собой занесла колун за голову, мышцы плеча и спины, вопреки разлитой по телу слабости, сжались в тугой жгут. Резкий, взрывной выброс силы. Колун, перевернувшись в воздухе тяжелым стальным лезвием, описал короткую молниеносную дугу.

Удар тупого лезвия пришелся точно в затылочную кость, раздробив её с глухим влажным хрустом. Мужик даже не вскрикнул, а лишь хрипло выдохнул. После чего он грузно, как мешок с дерьмом, чем он на самом деле и являлся, повалился вперед, на колени, а затем воткнулся лицом в утоптанную землю. Первый готов!

Второй, ошалело оторвавшись от своего увлекательного занятия, на долю секунды застыл, уставившись на упавшего подельника. Его мозг, одурманенный сивухой, запах которой я почувствовал еще на подходе, не успел обработать происходящее. Этой задержки мне хватило с лихвой.

Оттолкнувшись от земли, я рванул вперед, преодолевая слабость в мышцах одним взрывным движением. Пока второй урод, широко раскрыв рот, начал поворачиваться ко мне, я был уже у него за спиной. Моя левая рука, с зажатой в ней щепкой-кинжалом, молнией взметнулась снизу-вверх. Я даже не целился, действуя на рефлексах и вкладывая в удар всю мощь своего хилого тела.

«Лезвие» щепки легко пробило мягкие ткани, пронзило гортань и уперлось во что-то твердое — возможно, в основание черепа. Раздался булькающий, захлебывающийся звук. Из широко распахнутого рта мужика вырвалось клокотание и хлынула чёрная кровь.

Его глаза, еще секунду назад пьяные от сивухи и вседозволенности, стекленели, наполняясь предсмертным ужасом. Я выдернул щепку и отскочил. Он рухнул на бок, забившись в судорогах, а из раны под подбородком хлынула темная, густая кровь, заливая ему бороду и грудь. Второй тоже готов!

Я стоял над двумя утырками и прерывистое дыхание вырывалось из моей груди со свистом. В ушах стоял звон, нарушаемая лишь предсмертным хрипом второго ублюдка. Но это был еще не конец, а небольшая передышка. Предстояло еще разобраться с главным упырем-кровопийцей. А из дома, отчего-то, не доносилось больше никаких криков, и это меня весьма беспокоило. Стоило поторопиться, а то как бы не случилось чего непоправимого…

[1] Сыпняк (сыпной тиф) — это острое инфекционное заболевание, вызываемое риккетсиями Провачека, передающееся через укусы платяных вшей. Проявляется сильной интоксикацией, высокой температурой, специфической сыпью (обычно на 4-6 день), поражением сосудов и нервной системы.

Глава 4

Некоторое время я стоял, прислушиваясь к тишине за стенами избы - но все было тихо. Слишком тихо. Ни крика, ни ругани, ни даже ударов. Гребаный упырь в избе не услышал, как я убирал его псов. Но эта тишина была хуже любого грохота. Она леденила душу.

Кровь на щепке была теплой и липкой, она медленно стекала по пальцам, смешиваясь с потом и грязью. Я сжал окровавленное дерево так, что суставы побелели, чувствуя, как занозы впиваются в мою ладонь. Вернулся к колоде, засунул щепку за пояс – на всякий «пожарный». Она влажно прилипла к мокрой от пота рубахе.

Пальцы обхватили рукоять топора - тяжелого, массивного, с широким лезвием, тускло поблескивающим в лунном свете. С ним я вернулся к избе и, затаив дыхание, заглянул в освещенное окошко. Картина, которую удалось увидеть, меня не обрадовала, а вогнала в сердце еще одну ледяную иглу.

В углу комнаты, на голых, выскобленных добела досках пола, неподвижно, словно сломанная кукла, лежала женщина. Мать Мишки. Еще не старая и, должно быть, прежде весьма симпатичная, если бы не чрезмерная худоба и синяки под глазами. Она не двигалась, её глаза были закрыты, и я не мог понять, дышит она или нет.

А на кровати... Сука! На кровати, лежа со спущенными штанами на извивающейся девчушке в разорванном платье и держа ее за горло мохнатой лапой, елозил здоровенный мерзкий мужик в атласной красной рубахе. Его пропотевшая спина вздымалась и опускалась в мерзком, животном ритме.

Молодая девушка, еще совсем девчонка, билась под ним беззвучно, хватая воздух открытым ртом. Ее глаза, залитые слезами, были неестественно широко раскрыты, полные такого немого ужаса и боли, что в мою собственную кровь будто плеснули раскаленного металла.

Ее губы были разбиты, скулы в кровоподтеках, а тонкие пальцы с обломанными ногтями из последних сил царапали атласную рубаху насильника, не в силах скинуть с себя эту тушу. Из горла девчушки вырывался лишь тихий сип – толстый упырь все сильнее и сильнее сжимал ее шею.

Её движения становились медленнее и слабее. Еще пара секунд – она перестала сопротивляться и обмякла. Ее руки безжизненно упали на перину, а полный ужаса взгляд уставился в потолок, медленно стекленея.

Сердце у меня в груди оборвалось, замерло и провалилось куда-то глубоко. Затем выскочило обратно, застучав, как бешеный паровой молот. Я понял, если не потороплюсь, эта тварь ее просто прикончит - задавит, как таракана, и даже не заметит.

Рукоять топора скрипнула в моих судорожно сжатых ладонях, когда я опрометью ринулся к двери, которая, к моему облегчению оказалась не заперта. В темных сенях я чуть не навернулся о какую-то хрень, попавшую мне под ноги. Но я как-то устоял на ногах, умудрившись ничем не загреметь и, не теряя ни секунды, ворвался в горницу.

Половицы под ногами скрипнули, да и я хрипло дышал, как загнанная лошадь. Но насильник не обратил на это внимания, полностью поглощенный своим мерзким делом.Его туша всё еще раскачивалась в мерзком ритме, тряся жиром. Он что-то хрипел, роняя слюни на потную рубаху, плотно натянутую на жирной спине.

Я не видел ничего, кроме этой спины. Не слышал ничего, кроме собственного пульса в висках и его хриплого сопения. Кровавая пелена застлала глаза, даже никаких мыслей у меня в голове не было. Была лишь ясная и холодная решимость.

Я взмахнул топором, рукоять которого лежала в моих ладонях как влитая и вонзил его в потную спину гребаного борова. Лезвие вошло глубоко, с хрустом перерубленных рёбер. Я даже испугался: не задел ли случайно сестрёнку?

Но, нет – урод был слишком грузным и толстым, чтобы я с одного удара сумел пробить его насквозь. Толстяк задрожал, его атласная рубаха мгновенно пропиталась темной, почти черной кровью. Я дернул топор, но выдернуть его не смог – слишком глубоко он засел.

Используя длинную рукоять вместо рычага, я повалил насильника набок, стаскивая его мерзко подрагивающую тушу с девчонки. А затем ногой кое-как столкнул его с кровати. Деревянная рукоять громко стукнула о половицы. Но моё всё внимание было приковано к хрупкой неподвижной фигурке на смятой постели.

Я рухнул на колени у кровати, руки мои тряслись.

- Сестрёнка! Господи, сестрёнка, держись! – хрипло бормотал я, сам не понимая, откуда брались эти слова.

Я наклонился к её лицу, пытаясь уловить хоть какое-то движение воздуха. Ничего. Затем мои пальцы коснулись её шеи, скользнули по влажной горячей коже, ища сонную артерию. Но под подушечками пальцев не было никакой пульсации, лишь тепло уходящей жизни и страшная, податливая хрупкость трахеи. Её глаза, все еще широко открытые, смотрели сквозь меня, в никуда.

Автоматизм, выработанный годами, включился мгновенно. Чему-чему, а реанимационным мероприятиям в своё время меня учили крепко. Я осторожно, но твердо запрокинул её голову, открывая дыхательные пути. Большим пальцем раздвинул её распухшие губы, проверяя, нет ли во рту препятствий. Чисто.

Глубокий вдох. Я зажал ей нос, своим ртом обхватил её губы и резко, с силой, вдохнул в нее воздух. Её грудная клетка, такая худая, что проступали ребра, поднялась. Я отстранился, давая сделать пассивный выдох. Он вышел со слабым пугающим сипением. Второй вдох. Грудь снова вздулась.

Затем мои руки нашли нужную точку – нижнюю треть грудины. Ладони, одна на другой, с переплетенными пальцами. Начал непрямой массаж сердца. Глубоко и ритмично, с четким интервалом, как вдалбливали до тошноты: тридцать надавливаний.

Ребра под ладонями хрустнули с противным звуком. Я почувствовал, как ломаю хрупкие кости ее истощенного тела, и внутренне содрогнулся, но не остановился. Так надо. Это цена. Если еще возможно её вытащить с того света… Воздух. Еще два вдоха. Снова тридцать надавливаний.

Кожа на ее шее и груди стала проступать синими, причудливыми разводами – посмертная синюшность, гипостазы. Кровь, перестав качаться сердцем, под действием тяжести стекала вниз. Я видел это, понимал, что это конец, но руки продолжали работать. Тридцать надавливаний. Два вдоха. Тело под моими ладонями было еще теплым, но это было тепло угасания, в котором уже нет огня жизни.

Я делал это снова и снова. Цикл за циклом. Пот заливал глаза, с губ стекала соленая смесь моей слюны и ее крови. В ушах стоял оглушительный гул, сквозь который пробивался лишь этот жуткий хруст под моими ладонями. Я не знаю, сколько прошло времени. Минута? Пять? Десять? Полчаса?

Наконец я остановился, обессиленно опустив дрожащие руки. Мои легкие горели, спину свело судорогой. Я снова приложил пальцы к ее шее, прищурился, вглядываясь в зрачки. Ничего. Абсолютная тишина. Ни единого признака жизни. Только неподвижность и нарастающая одутловатость на лице.

Она была мертва. Я опоздал. Все мои действия, весь этот ураган ярости и попыток её спасти – всё было напрасно. И тогда на меня обрушилось это. Волна такого всепоглощающего, физически осязаемого горя, что я чуть не рухнул на пол. Словно невидимый громадный кулак ударил меня под дых.

В горле встал плотный ком, сдавивший дыхание. Глаза застили слезы – не мои, чужие – Мишкины. На меня навалилось чувство полного, тотального крушения мира. Чувство вины, острое, как лезвие опасной бритвы. Я должен был прибежать раньше! Должен был защитить! Я – единственный, кто мог... Но не смог…

Это знание жгло изнутри, это отчаяние выворачивало душу наизнанку. Но сквозь этот шквал боли часть моего сознания, та, что была мной, холодно и отстраненно наблюдала. Я понимал: эти чувства, эта лава боли и вины – «фантомная» память реципиента, бывшего хозяина этого тела.

Это реакция Мишки, его «сознания» или «подсознания», все еще живущего в этих нервных окончаниях, в этом сжатом до боли сердце. Это его сестра. Его родная кровь. Его провал. Да и мой провал тоже.

Я закрыл ее глаза ладонью, заставив веки сомкнуться. Мои пальцы дрожали. А потом поднял голову и посмотрел на лежащую в углу Мишкину мать. И понял, что она тоже мертва. Я понял это по той неестественной, кукольной расслабленности её конечностей и по синеве, уже густо легшей на щеке, прижатой к полу.

Тишина в избе стала густой и окончательной, нарушаемая лишь моим тяжелым дыханием и тихим предсмертным хрипом, всё ещё исходящим от недобитка на полу. Здоровый, гад - этот урод всё ещё дышал. Но, ему совсем недолго осталось – с такой раной в начале двадцатого века выжить нереально. Да и не оставлю я ему никакого, даже самого малого шанса. Такие нелюди вообще не должны жить и плодиться!

Волна чужого, всесокрушающего горя все еще билась во мне, пытаясь подточить мой дух и погрузить в депрессию. Но безуспешно. И пусть искренние Мишкины слезы текли по моим щекам, но сквозь эту пелену горя пробивался мой холодный и непоколебимый рассудок битого-перебитого жизнью старого ГРУшника.

Интересно, как непредсказуемо действует судьба – в своем родном мире я сумел спасти троих из пожара, а здесь уже у троих пришлось отнять их никчемные жизни. Ведь эти уроды без моего вмешательства так и продолжали бы творить беззаконие. Зато теперь горя в мире станет хоть на капельку, но меньше.

Что это, действие неизвестных мне законов мироздания? Три «плюс» на три «минус». Общий «баланс жизней» не нарушен, если не брать в расчет более сотни лет, разделяющих эти жизни… Да, я забыл еще три смерти: Мишки, его матери и сестры.

Но они, похоже, должны были умереть и так, и этак, с моим вмешательством или без. В этом случае ничего не изменилось.! Я мотнул головой, отгоняя кощунственные мысли. Нет! Этак я и в Господа Бога поверю. А в нашем насквозь вещественном мире действуют только физические законы. А как же тогда я сюда попал? Все просто – некоторые из законов нам просто еще не известны. Вот так, и никак иначе!

Теперь нужно было срочно обдумать мои дальнейшие действия. Раз Мишкины мать и сестра были мертвы, это развязывало мне руки и давало большую свободу действий. Честно признаться, они стали бы для меня тяжким грузом, ведь я бы их не бросил, поскольку чувствовал за них ответственность.

Теперь этой ответственности не было. Я был абсолютно свободен в своих поступках. А ты, Мишка, извини, что я не сумел… Но я старался изо всех сил! С осознанием этого факта Мишкино отчаяние стало понемногу отступать. И я, наконец-то, почувствовал себя – собой. Кстати с такой реакцией нужно будет научиться справляться получше – иначе можно обделаться в самый ответственный момент.

Итак, перво-наперво – нужно убираться подальше от Никольского. Думаю, в Питер. Но просто так уйти тоже нельзя – приедет полиция… Урядник или становой[1] – услужливо подсказала мне Мишкина память. Я оценил насколько это удобно, ведь вжиться в окружающее меня время будет намного легче.

Гибель сразу шести человек скорее всего на тормозах не спустят. Расследование точно будет. Значит, мне надо постараться сделать всё так, чтобы это выглядело как несчастный случай.

Я медленно поднялся на ноги, окидывая избу оценивающим взглядом. Трое подвыпивших скотов притащили беззащитных женщин. Что в этом удивительного? Да ничего. Обычное дело, подсказала мне память Мишки. Этот гребаный кровопивец – Фрол Кузьмич, постоянно такую дичь творил. Только до поры обходилось без трупов.

И никто ему против ничего не мог сказать – ведь благодетель же! От голодной смерти кажный божий год сельский гнилой народишко спасает. На него ж молиться надо! А бабы чё? Ну, утрётся одна-другая-третья, поплачет в подушку – так от них же не убыло ничё.

В общем, собрались упыри, попили, погудели, учинили бля… бесчинство. Так, наверное, будет рассуждать местный следак… э-э-э… полицейский пристав, которого пришлют. А что потом? Потом они могли и поссориться. Или просто, в пьяном угаре, устроить пожар. Бывает? Легко! Опрокинули коптилку…

Мой взгляд упал на керосиновую лампу, что стояла на столе, освещая горницу мерцающим, неровным светом. Еле слышно потрескивал фитиль. Вот и ответ: вот точно такую же и опрокинули. Сколько таких случаев в необъятной Рассее-матушке? Да не сосчитать!

План сложился в голове с кристальной четкостью: пережрались самогона, уроды. Началась драка, повода уже не узнает никто. Лампа опрокинулась. Горящий керосин разлился по полу, по половикам, по деревянным полам. Ослабевшие от побоев женщины тоже не смогли выбраться. Все сгорели. Концы в воду. Чистая, ясная, и неудивительная для всех история. Оставалось лишь все правильно обставить.

Я оторвал взгляд от лампы и взглянул через окно на улицу. Там, в лужах крови, у крыльца лежали два тела – мертвые «псы» кулака-мироеда. Прошка и Гришка-косой - вспыли в Мишкиной памяти их имена. Тяжелые, бездыханные, налитые свинцом здоровенные туши. А мне их еще надо в дом затащить... Не надорваться бы, ведь я сейчас натуральный задохлик, которого и ветром качает.

Сжал зубы до скрипа. Шагнул к дверям. Первым был Прошка - тот, кого я острой щепкой уработал. Ухватил его подмышки. Потянул. Сука, ну какой же он здоровый кабан! Слабая спина предупреждающе заныла. Ноги подрагивали, проскальзывая по траве.

Я был похож на мелкого муравья, волочащего в муравейник огромную мертвую гусеницу. Каждый шаг давался с хриплым стоном, вырывавшимся из горла помимо воли. Острый запах свежей крови ударил в ноздри, забивая вонь сивухи, дешевого табака и немытого тела.