Страница 3 из 8
А я лежал. Беспомощный, как младенец. Сумерки только-только начинали затягивать небо сизым пологом, и до момента, когда окончательно стемнеет, еще была целая вечность. Сердце бешено колотилось, надпочечники впрыскивали в кровь адреналин, требуя немедленного действия. Но что я мог? Оставалось только лежать, наблюдать и слушать.
Где-то во дворе госпиталя гремели выстрелы – наши пытались организовать хоть какую-то оборону у главных ворот. Послышались крики на ломаном русском:
- Сдавайся, русишь! Живой – карашо, мертвый – плохо!!
- Да пошёл ты… - крикнул кто-то в ответ, замолкнув на полуслове.
Ответом были новые выстрелы и взрывы гранат. Бой был коротким и яростным: отчаянные одиночные хлопки наших винтовок, затем оглушительные очереди немецких автоматов, а затем всё стихло. Слишком уж неравными были силы сторон.
Тяжелый, уверенный топот подкованных металлом сапог раздался из коридора госпиталя. Двери в многочисленные палаты с грохотом распахивались одна за другой. Временами раздавались одиночные выстрелы, и кто-то падал. Вскоре очередь дошла и до нас, тех, кто так и не мог самостоятельно подняться на ноги. А у некоторых, как и у меня, их попросту не было – в нашей палате лежали самые «тяжёлые».
Дверь с треском отлетела в сторону, шибанулась о стену, разбивая в пыль штукатурку. В проеме возникли двое фрицев в полевой форме с автоматами наперевес. Они быстрыми оценивающими взглядами скользнули по палате, по койкам с бойцами, выискивая потенциальную угрозу.
Один из них, молодой парень с обветренной «лошадиной» мордой, что-то гавкнул своему напарнику - толстому унтеру с красной от жары харей. Из-за выстрелов, доносящихся с улицы сквозь окно, я не сумел разобрать, что он сказал. Так-то немецким я владею достойно еще с детства – мой отец после войны служил в ГУПВИ3[3], и мне часто приходилось бывать у него на службе, впитывая немецкую речь.
Толстяк кивнул своему напарнику и рявкнул, показательно тыча в нас стволом «шмайсера»:
- Аlle! Аufstehen! Schnell!
[Все! Встать! Быстро!]
Никто не двинулся с места. Не потому что не хотели, а потому что большинство просто не могли. Все, кто мог, уже покинули палату, остались только «лежачие». Унтер, буркнув что-то ругательное, сделал шаг вперед и грубо сдёрнул одеяло с бойца на ближайшей к двери койке. Тот глухо застонал – буквально все его тело было посечено осколками, а бинты - алые от пропитавшей их крови.
Немец скривился в отвращении.
- Scheiße... – проворчал он, уставившись на раненного красноармейца маленькими свинячьими глазками. – Dreckschwein! - сказал своему напарнику, и оба коротко рассмеялись. Потом он плюнул на пол прямо у его кровати, развернулся и вышел, крича в коридор:
- Herr Leutnant! Hier gibt es nichts als Müll! Behinderte Menschen!
[Дерьмо… Грязнаясвинья! Господин лейтенант! Здесь только мусор! Инвалиды!]
Я закрыл глаза, стараясь заглушить бешенство и жгучую ненависть, подкатывавшую к горлу. Мы были для них мусором. Ничтожным, жалким. Что будет с нами дальше – одному Богу известно. Я бросил в окно взгляд полный надежд – солнце садилось. Мне бы еще немного времени… Еще чуть-чуть, и тогда я дорого продам свою жизнь этим уродам! Нескольких уж точно с собой заберу.
Шаги затихли в дальнем конце коридора. В палате воцарилась гнетущая, унизительная тишина, полная страха и безысходности. Немцы были здесь и сейчас хозяевами положения. Я снова бросил взгляд за окно - небо «густело», наливаясь чернильной мглой.
Но тишина стояла недолго – её разорвал тот же самый уверенный топот, вновь приближающийся к нашей палате. На сей раз в дверном проеме возникла высокая и подтянутая фигура офицера с холодными и безразличными глазами цвета фельдграу, как и его форма. Он бегло и лениво окинул взглядом палату, его взгляд брезгливо скользнул по нашим изможденным лицам, по культям и кровавым бинтам.
Я отлично расслышал сквозь нарастающий шум в ушах, как он бросил ожидавшим у двери солдатам:
- Erledigen Sie das. Schnell.
[Разберитесь с этим. Быстро.]
- Jawohl, Herr Leutnant! – синхронно отрапортовали фрицы, вытянувшись во фрунт.
Ублюдок развернулся и вышел - его миссия здесь была завершена. А двое автоматчиков, получивших поистине живодерский приказ, вновь вошли в палату. Их лица были напряжены, но не более того – никаких угрызений совести они не чувствовали.
Толстый унтер без лишних слов поднял свой MP-40, навёл его на бойца, посеченного осколками и… резкий хлопок. Я знал, что это автоматическое оружие, не имеет переводчика огня для одиночных выстрелов, и стреляет только очередями. Однако, из-за низкого темпа стрельбы и использования открытого затвора, опытный стрелок мог контролировать спуск для производства одиночных выстрелов.
Похоже, что толстяк умел обращаться с автоматом, а вот его молодой напарник – не очень. С его стороны прозвучала короткая сухая очередь. Стон очередного раненого красноармейца оборвался. Фриц с лошадиной рожей методично и без суеты двинулся к следующей койке.
Среди тех, кто из нас хоть немного мог соображать и находился в сознании, пробежала искра понимания, что сейчас станет со всеми нами. Кто-то попытался закричать, но звук застрял в пересохшем горле. Кто-то бессильно забился, стараясь сползти с кровати в «укрытие», которого здесь не было.
Убийцы медленно шли между кроватей, и я видел, как широко раскрылись глаза моего соседа справа, пожилого солдата с перебинтованной грудью. А грёбаный каратель с лошадиной мордой уже приближался к нему. В этот миг последний лучик солнца скользнул по подоконнику и погас. И Тьма внутри меня всколыхнулась.
Она вырвалась наружу ледяной волной из той самой «полости», и по моему телу, по плечам и бедрам, разлилось знакомое покалывание. Из моих культей, прямо под грубым одеялом, с тихим хрустом начали прорастать мои волшебные конечности. Сила, подаренная Изморой, наполнила меня, требуя выхода.
Немец уже наставил ствол в грудь моего соседа, а его палец потянулся к спуску. Я больше не думал - просто рванулся вперед. Одеяло отлетело в сторону, а моя новая, еще прозрачная рука молниеносно метнулась вперед, цепко обхватив холодный ствол автомата и резко дернув его на себя.
Немец, не ожидавший никакого сопротивления, от неожиданности выпустил ствол. На его и без того вытянутом лице застыло неподдельное изумление, аж челюсть отпала. Фриц на мгновение замер, уставившись на меня – на мои сияющие в полумраке конечности, на мое искаженное яростью лицо. Он видел уже не калеку. Он увидел свою смерть, поднявшуюся с больничной койки.
- Was zur Hölle?.. – успел выдохнуть он, и это были его последние слова.
[Какого чёрта?.. (нем.)]
Глава 4
Немец ненадолго завис, а я, сжимая в одной руке (всё ещё прозрачной) выхваченный у него автомат, со всей дури засветил ему в висок свободным кулаком.
Хрясь!
Его голова неестественно дёрнулась, и немец беззвучно осел на пол, словно подкошенный.
А кулак-то у меня действительно волшебный – так удачно проломить черепушку ублюдку, надо ещё умудриться. В палате повисла гробовая тишина, прерываемая лишь тяжёлым дыханием второго немца – толстяка, который только что убил очередного беспомощного красноармейца, а теперь застыл с широко раскрытыми глазами, наблюдая за гибелью напарника от какой-то прозрачной руки.
Похоже, его мозг отказывался верить в происходящее.
Я не дал фрицу опомниться и рванулся к нему, бросив автомат на ближайшую пустую кровать. Я не хотел длительной перестрелкой привлечь к себе внимание – если к этому толстяку придёт подмога, я элементарно не вывезу. Я хотел сделать всё тихо и собственными руками, чтобы затем выкачать из ублюдка его живительную силу.
Новое тело, руки и ноги слушались меня идеально, движения были стремительными и точными. Но, блин, фриц стоял далековато – и я элементарно не успевал проскочить разделяющее нас расстояние, чтобы разделаться с ним в тишине.
Толстяк оказался куда опытнее своего молодого сослуживца – он быстро опомнился, инстинктивно вскинув автомат и пытаясь поймать меня на мушку. Казалось, ещё мгновение – и короткая очередь прошьёт меня насквозь. Я видел, как его зрачки сузились, концентрируясь на прицеле, и...
И в этот миг случилось нечто, чего не мог предвидеть никто, даже я. С ближайшей койки, где лежал, казалось, безнадёжный и практически беспомощный красноармеец с перебинтованной головой, метнулась к немцу исхудавшая рука. В белом от напряжения кулаке что-то блеснуло: то ли осколок оконного стекла, то ли обломок хирургического скальпеля – я не разглядел.
Но оно блеснуло, прежде чем вонзиться в толстую ляжку немца, обтянутую серо-зелёным сукном. Ублюдок тоненько вскрикнул и судорожно припал на пробитую ногу, «забыв» выстрелить. Он пытался удержать равновесие и развернуть ствол в сторону своего неожиданного обидчика, теряя драгоценные секунды.
Мне большего и не нужно было. Этих мгновений хватило, чтобы одним стремительным прыжком покрыть оставшееся расстояние. Тьма внутри ликовала, подпитывая мои новые конечности силой. Я не бежал – я будто летел над окровавленным полом, и прежде чем толстяк успел перевести взгляд на меня, я был уже рядом.
Запахи сгоревшего пороха, пота, крови и животного страха (к собственному изумлению, после дара Изморы я начал чётко ощущать его) ударили в ноздри. Вся моя мощь, вся стремительность прыжка ушли в одно техничное движение. Я повис на немце, будто дикий хищник на добыче, уцепившись теряющими прозрачность руками за его затылок и подбородок.
Сначала послышался хруст — негромкий, приглушённый, похожий на звук ломаемой сухой ветки. Это лопнули связки и сломались хрупкие шейные позвонки, не выдержав противоестественного скручивания. Его тело затряслось, а автомат выпал из ослабевших рук на пол.
Я не отпускал его ещё мгновение, чувствуя, как под моими руками жизнь покидает это массивное тело, как мышцы обмякают, превращая ещё живое тело в бесформенный и тёплый мешок с мясом и костями. Наши лица застыли друг против друга, и я взглянул в его постепенно тускнеющие глаза без всякого сожаления и жалости.
Ведь эти твари по собственному желанию пришли на нашу землю убивать наших людей. Не только здоровых мужчин, но и женщин, детей, стариков и беспомощных инвалидов. И я постараюсь сделать так, чтобы их как можно больше и осталось в этой земле, щедро пропитанной кровью моих соотечественников.
Тьма внутри меня шевельнулась, как хищник, почувствовавший законную добычу, и рванулась «наружу». Из приоткрытого рта немца потянулась тонкая, едва заметная струйка сияющего тумана. Она была тёплой, живой и невероятно желанной, словно глоток воды в раскалённой пустыне.
Я потянул эту струйку к себе, и она вошла в моё телобеззвучным вихрем, не только через рот, а прямо через кожу, через пальцы, всё ещё удерживающие его холодеющую плоть. Даже будоражащие запахи пороха, свежей крови и страха отступили, растворившись в этом хмельном потоке.
Тьма внутри меня затрепетала от удовольствия, вбирая в себя эту субстанцию, наполняя «резерв». Когда в ублюдке совсем не осталось «жизни», светящийся поток оборвался. Я оттолкнул от себя бесчувственное тело, и оно грузно шлёпнулось на пол.
Я облизнул губы, ожидая взглядов ужаса от оставшихся в живых красноармейцев. Но их не было. Бойцы смотрели на меня с благоговейным страхом и с немым вопросом в глазах. Они видели, как я свернул шею немцу. Они видели мои теневые конечности.
Но светящейся субстанции, что я поглотил, они не заметили. Эту жуть видел только я. Это был мой личный ужас, мой личный крест и моя личная сила.
И справиться с ней, пустив на благое дело, могу только я.
Неожиданно моё внимание привлекло лёгкое, почти незаметное движение — немец, которому я проломил висок, судорожно дёрнул рукой. Похоже, он ещё окончательно не склеил ласты, и в нём всё ещё тлела угасающая искра жизни. Мой дар мгновенно «сделал стойку», поторапливая меня пополнить резерв ещё раз. Так сказать — впрок.
Я стремительно вернулся к умирающему и присел над ним на корточки. Его дыхание жизни было не таким «плотным», как у толстяка, оно было тонким, прерывистым, словно натянутая до предела струна, вот-вот готовая лопнуть. Но его тоже можно было использовать.
Правило — одна жизнь в обмен на одну ночь для меня с руками и ногами — действовало и в этом случае. Не знаю, какой здесь принцип, но упускать и этот шанс я не собирался. Недолго думая, я припал рядом с немцем, заслонив его от других раненых своим телом.
Немец не сопротивлялся — он уже был без сознания. Так и сдохнет тварь, не приходя в себя. Едва заметная струйка света, бледная и холодная, как предрассветный туман, начала медленно вытягиваться под действием моего дара из его приоткрытого рта.
Она входила в меня тонкой ледяной иглой, и Тьма внутри с жадностью вобрала эту крохотную «искорку», пополнив мой резерв. Сияние оборвалось, и немец затих окончательно. Тело его обмякло, превратившись в безжизненный труп. Я медленно поднялся на ноги и оглядел выживших красноармейцев, которых в сознании осталось лишь двое. Их лица были бледны, глаза расширены, но в них не было ужаса перед непонятной магией, а была лишь надежда.
Вот только какая? Ведь я, как бы мне этого ни хотелось, не смогу спасти их всех. Даже тех, кто сейчас в сознании. К тому же времени у меня было не так уж и много — утром я опять превращусь в совершенно беспомощного инвалида.
Тишину нарушил тихий хриплый голос с той самой койки, откуда метнулась спасительная рука с осколком: — Спасибо, браток... — Красноармеец сглотнул, пытаясь смочить пересохшее горло. — Что выжил… И этих тварей наказал… Думал, всё... кончат они тебя...
Я повернулся к нему.
- Это я тебе должен сказать спасибо, братишка, — голос мой прозвучал непривычно хрипло. — Если б не ты…
- Видал, как они… с ранеными обращаются? — Солдатик с трудом перевёл дух. — Нелюди…. А ты... ты что же такое? — задал он тот самый вопрос, на который я и не знал, что ответить. — Из-за тебя они... — Он кивком показал на мёртвых немцев. — Так обосрались… Не было у тебя ни ног, ни рук… Я ж тебя хорошо помню, танкист… А они ещё и светились… руки твои… Я же не брежу? Нет?
В его взгляде не было ни осуждения, ни отвращения — лишь изнурённое любопытство и всё та же безумная надежда.
- Нет, не бредишь, браток, - качнул я головой. - Я такой же, как и ты, — ответил я, подходя ближе. Мои «теневые» конечности стали совершенно обычными, окончательно утратив прозрачность. - Просто... кое-кто мне помог... Дал шанс отомстить... Но недолго — мне надо успеть до восхода... Потом я опять стану таким же, как и был… беспомощным калекой… Но чем больше я их убью, тем больше вероятность, что это опять повторится… – Мне вдруг страшно захотелось выговориться, рассказать хоть кому-то о том грузе, что давил меня изнутри. Пусть хотя бы этот товарищ поймет. – Эти твари, – я мотнул головой в сторону трупов, – они – «пища» для моего неожиданного «дара». А их смерть – цена за обретение рук и ног.
Я ожидал какой угодно реакции, но лицо красноармейца исказила не гримаса страха, а яростная и жестокая улыбка. Он с трудом приподнялся на локте, и его глаза загорелись мрачным огнем.
- Значит… отольются гадам наши муки? – И он удовлетворённо выдохнул. – Хороший торг, браток… Справедливый… Жаль, что этот твой дар… не мне достался… Корми его, танкист... Корми до отвала... Чтобы знали, падлы фашистские… - Он замолчал, исчерпав силы, и грузно откинулся на подушку, беззвучно шевеля губами.
- Согласен! – Коротко, по-солдатски произнёс его сосед по палате, тоже оставшийся в живых и молчавший все это время. Значит, он тоже все видел. – Бей эту погань и в хвост, и в гриву… И это, браток – оставь нам с дружком автоматы, - неожиданно попросил он, коротко переглянувшись со вторым бойцом. - Я ж понимаю, что ты нас отсюда на одном горбу не вытащишь… А к утру и вовсе ноги с руками потеряешь… Нагонят тебя фрицы… А у одного хоть какой-то шанс уйти будет. А так мы и твой отход прикроем, знатно пошумев, ну и жизни свои подороже продадим…
Я медленно перевёл взгляд с одного бойца на другого. Они смотрели на меня не с просьбой о спасении, а с требованием оружия. С требованием шанса на последний бой. И я понял всё - они правы.
Эту простую мысль, придавившую мою душу неподъемным валуном, я ощутил почти физически. Горький привкус бессилия затопил меня. Я действительно не смогу спасти их всех. И осознание этого факта ожгло меня изнутри яростным огнём.
- Хорошо! - Я кивнул, вкладывая один из «шмайсеров» в руки пожилого солдата. – Держи, отец… Покарауль, пока я освобожу эту падаль от одежды, - попросил я, вновь наклоняясь над телом первого немца, того самого, с лошадиной мордой.
Его форма, на первый взгляд, должна была на меня налезть и особо не бросаться в глаза, в отличие от кителя приземистого красномордого толстяка. Ну, не бегать же мне в исподнем? И я принялся скоренько раздевать этого дохлого урода. Действия мои были быстрыми, практичными, лишёнными всякой почтительности к мёртвой плоти грёбаного захватчика.
Я рывком расстегнул ремень, стащил с него сапоги, грубо стянул китель и полевые брюки. Ткань, пропахшая чужим потом, порохом, а теперь ещё смертью, вызывала мерзкое отвращение. Но я был человеком опытным, много повидавшем на своём жизненном пути, и такая мелочь меня совершенно не волновала. Да и выбирать особо не приходилось.
Первыми я натянул штаны. Сидели они на мне сильно в обтяжку, хорошо, хоть застегнуть удалось. Китель тоже был слегка узковат, ткань болезненно натянулась на спине и затрещала, когда я двинул плечами. Фриц оказался чуть выше ростом и пожиже в плечах. Но «под пиво» и в темноте - сойдет.
Сапоги, наоборот, оказались на размер больше. Это даже к лучшему, что больше, а не малы – из больших не выскочишь, а в маленьких далеко не убежишь. Я надел попахивающие носки, а затем разорвал ближайшую простынь на портянки, чем и нивелировал разницу в размере обуви. Накинул через плечо кожаную портупею, защёлкнул пряжки. Последним делом водрузил на голову пилотку.
- Вылитый фриц! - с одобрением хохотнул один из бойцов, тот, что постарше, глядя на моё преображение. - Только нашим случайно не попадись, а то свои же прибьют.
Я молча обыскал трупы немцев, распотрошил подсумки и раздал бойцам найденные запасные магазины к автоматам и пару обнаруженных гранат. Решимость изможденных бойцов, их спокойная готовность к неравному бою и смерти давили на меня. В горле встал ком. Но остаться с ними я не мог, как и взять их с собой.
- Ну, что ж… – Я замялся, не зная, как вообще можно прощаться в такой ситуации. - Держитесь, братцы!
- И ты не плошай, – хрипло ответил старший, по-хозяйски положив ладонь на холодный металл «шмайсера». – Спасибо, что еще один шанс поквитаться с этими тварями нам дал. Уж поверь, мы его не упустим.
- И ты тоже, танкист, бей фрицев за нас всех! – добавил второй. – Чтобы жизнь на нашей земле им малиной не казалась!
- Обещаю, мужики! Не поминайте лихом!
Больше говорить было нечего. Любые слова были бы пусты и жалки. Я кивнул им напоследок, развернулся и, подобравшись к распахнутому окну, бесшумно выпрыгнул в душную июльскую ночь. Благо, наша палата располагалась на первом этаже.
Сразу за окном тянулись густые заросли старого, заброшенного сада. Воздух, густой и тяжёлый, был пропитан сладковатым ароматом созревающих ранних яблок и гарью. Где-то неподалёку трещали редкие выстрелы. Немцы, уже чувствуя близкую победу, даже не особо осторожничали: из-за угла захваченного госпиталя громко и беспечно раздавались гортанные голоса и смех.
Я прижался к шершавой тёплой стене и замер, вживаясь в свою новую роль. Сердце колотилось где-то в горле, но разум работал чётко, подавляя эмоции. Главное сейчас не бежать, не суетиться, вести себя совершенно естественно. Я сделал глубокий вдох и шагнул из-за угла слегка расхлябанной и усталой походкой опытного фронтовика.
Двое фрицев возились у крыльца, что-то забрасывая в кузов грузовика. Один из них мельком посмотрел на меня пустыми глазами и тут же отвернулся, продолжая выполнять свою монотонную работу. Второй, постарше, с орденской планкой и нашивкой за ранение, лениво меня окликнул:
- Du, komm her! Helfen!
[Ты, идисюда! Помоги! (нем.)]
Внутри всё сжалось в ледяной ком, но я не дрогнул, буркнув:
- Moment! Ich geh nur kurz schiffen!
[Момент! Только отолью! (нем)]
Я, не меняя шага, махнул рукой в сторону темноты, будто меня конкретно припёрло. Фриц что-то недовольно проворчал вдогонку, но я уже прошёл мимо, и меня никто не остановил - приняли за своего. Я свернул за следующий угол, в узкий, пахнущий плесенью и кошачьей мочой закуток, и прислонился к деревянной стене какого-то сарая, прислушиваясь.
Получилось? Не то слово - прошло как по маслу.
Со стороны госпиталя до меня донеслись короткие, но частые очереди из «шмайсера», которые тут же подхватил и еще один автомат. Грохот выстрелов, гулко раскатившийся в ночном воздухе, моментально сменился истошными криками на немецком, топотом сапог и новыми, уже более беспорядочными и хаотичными залпами.
Я зажмурился на мгновение, представив покинутую палату, вспышки выстрелов, освещающие мужественные и ожесточённые лица бойцов, идущих в свой последний бой, даже не вставая с кроватей. Они не собирались просто умирать – они собирались продать свои жизни дорого, сея панику и замешательство в рядах врагов. И у них это отлично получалось.
Мимо моего закутка, топая сапогами, пробежала пара фрицев, торопливо передёргивая на ходу затворы автоматов. Суета работала мне на руку. А я прижался спиной к стене, став частью тени. Я просто стоял и наблюдал, выжидая удобного момента, чтобы продолжить свой путь и желательно прибарахлиться оружием.
И удача мне опять улыбнулась. Из уличного сортира, расположенного неподалёку от того места, где я укрылся, выскочил фельдфебель, суетливо поправляющий ремень и нервно оглядывающийся в сторону перестрелки. Он явно отстал от своих и сейчас спешил присоединиться.
Накинув на плечи ранец, который он, наверное, снял на толчке, фриц побежал мимо моего тёмного закутка. Я оттолкнулся от стены и, сделав два бесшумных шага, оказался позади него. Левая рука молниеносно зажала ему рот, резко и сильно запрокидывая голову, а сгибом правой я передавил ему горло, лишая даже глотка воздуха.
Технично. Жестко. Без эмоций. Он дёрнулся раз, другой, издал под моей ладонью глухой, клокочущий звук и обмяк, повиснув на моей руке. Я не позволил ему упасть, резко затащил его тушу в тот самый тёмный закуток, откуда он только что вышел.
