Дальше – больше. Его ждали с новым материалом в «Комсомолке», и он всегда являлся туда, как часы – от этого зависело будущее трудоустройство. Но и в редакции не объявился.
М-да, наша операция, похоже, начинала трещать по швам. Неужели он пронюхал что-то? И сейчас собирается в бега? Это еще не самое страшное. Куда хуже, что он может сдуру и правда совершить террористический акт. Однажды он обмолвился, что где-то пару гранат нашел и припрятал для врагов истинного социализма. И в кого они полетят?
В общем, я был весь на нервах. И нужно срочно сориентироваться. Так что, с нетерпением дождавшись назначенного часа, ринулся в зиму и холод.
В Москве начало резко холодать, и до того мягкая зима 1952 года отныне обещала жесткие морозы. Ветер забирался под мое шерстяное пальто на ватине – теплое, но, как оказалось, недостаточно. Снег уже второй день валил такой, что силуэты зданий, машин и прохожих больше угадывались, чем очерчивались. Мир белых призраков. А передо мной готический замок – стрельчатый, огромный. А я кто? Благородный рыцарь с копьем наперевес?
Замечаю, что в последнее время ко мне бесцеремонно все лезут и лезут мысли не от мира сего, наполненные то ли романтикой, то ли темным отчаянием перед становящимся все более неопределенным миром. На деле никаких призраков в пределах досягаемости, вокруг обычные граждане, спешащие по делам, за покупками в раскинувшийся передо мной – нет, не готический замок, а всего лишь московский ЦУМ, что на Петровке. Бывший дореволюционный галантерейный магазин товарищества «Мюр и Мерилиз». Коренные москвичи до сих пор говорят не «отправимся за покупками в ЦУМ Мосторга», а «загляну-ка я на огонек к Мюру». Вот и я загляну.
Из дверей обдало теплом, и я шагнул в мир вещей и звенящих кассовых аппаратов. Здесь есть все, что угодно самому взыскательному покупателю. Правда, товары официально продаются по повышенным ценам, многие из них производят специально созданные под ЦУМ предприятия. Но людей цены не отпугивают. Здесь всегда роскошно, дорого и многолюдно. А где толпа – там легче затеряться.
Покупатели с улицы были снежно-влажные, будто пар от них шел. Раскрасневшиеся и озабоченные. Некоторые пришли покупать, другие поглазеть и поцокать языком, дивясь ценам. А вон мелкая шантрапа, явно из детдомовских, уже примеряется к сумочке расфуфыренной, всей в мехах мадам. Только шкеты не видели того, что видел я, – к ним самим уже присматривались двое оперативников из группы по борьбе с карманниками, с которыми как-то свела меня судьба. Они меня узнали, но виду не подали. Они на работе. Так ведь и я на работе.
Вот проход служебный, за ним узкая лестница. Коридорчики, глухие и безжизненные. Неприметная дверь. Поворот ключа. И я на месте.
Каморка папы Карло – стол, три стула, и даже очаг есть – изразцовая и давно не использующаяся печка. На столе присутствовали чернильная автоматическая ручка, чернильница и стопка чистой бумаги. Неожиданно сильная лампочка под потолком освещала убогий интерьер и карту Москвы, занявшую половину стены. Вот оно, конспиративное помещение для встреч с агентурой. Любим мы шумные места – магазины, театры и кинотеатры, учреждения, куда можно просочиться незаметно в толпе, а при необходимости и уйти незамеченным. В ГУМе у нас тоже есть такая каморка.
Прозвучал условный стук в дверь. Вот и гость. Минута в минуту появился.
Отодвинув вечно заедающую щеколду – все время собираюсь ее смазать, да руки не доходят, – я пригласил:
– Заходи, гость званый.
И в комнате стало совсем тесно. Гость был высокий и объемный, да еще в тулупе и валенках – ну чистый Дед Мороз. Только разрумяненное лицо молодое, курносое и гладкое – без бороды из ваты.
Вот он, мой уже почти родной агент, именуемый в документах Сеньором. Почему Сеньор? Ну так дать псевдоним источнику – это не просто его обозвать, как скаковую лошадь или собаку. Тут о человеческих чувствах думать надо. Леша Титов, паренек из народа, с рабочего района, болезненно мнителен и скрыто честолюбив. Предложи ему агентурные сообщения подписывать «Конюхом» или «Холопом» – обидится ведь, посчитает, что не ценят, не уважают и смеются. А нам обиженные агенты не нужны. Нам нужны агенты, полные энергии и энтузиазма – только тогда дело сдвинется и будет уверенность, что такой помощник не сдаст назад, не зароется в тину. Энтузиазм – великое дело. И, надо сказать, в Сеньоре я его пробудил. А псевдоним он выбрал сам. Начитался каких-то старинных испанских романов с острыми шпагами и рыцарственными идальго, вот и чудит. Пускай, мне не жалко.
Сеньор ударил пару раз шапкой о рукав и, для пущего эффекта, о валенок, сбивая налипший снег.
– Здравствуйте, товарищ майор, – произнес он сурово и с достоинством, после моего кивка уселся на скрипучий стул.
– Где Калюжный? – сразу же резко спросил я, готовый к любому ответу, даже самому неприятному.
– Сейчас? Понятия не имею. Видел его час назад, как договаривались.
– И что он про сегодняшнее собрание сказал?
– Что все в силе.
Уф, отлегло от сердца. Но чем Калюжный так встревожен был? А, ладно, потом разберемся. Главное, что собрание состоится.
– Ну что, Леша, – почти ласково промолвил я. – Вот и подошло наше дельце к закономерному финишу.
Сеньор напрягся. На лице отразились растерянность, секундное сожаление, потом в глазах вспыхнул злой огонек.
– Ясно и понятно. Будем брать, как говорят в кино. – В его голосе прорезались нотки сарказма.
Я внимательно посмотрел на него и произнес вкрадчиво:
– Леша. Если на тебя всякие вредные эмоции нахлынули типа – как же я друзей сдаю, то ты их отложи на дальнюю полочку и не доставай больше. Не жалей балбесов, Иван. Ты для них кто? Соратник в борьбе?
– Скорее – забава. Пролэ-э-этариат, – растягивая «э», передразнил он кого-то из своих товарищей.
– Ты плебс. А они – патриции.
– Да знаю. – Сеньор потупил взор – кто такие были плебс и патриции в Древнем Риме, я ему популярно донес в одну из наших задушевных просветительских бесед. – Что ни фрукт – то «Папина «Победа».
«Папиной «Победой» в просторечии именовали детей состоятельных родителей, начальников или просто спекулянтов, которые могли себе позволить дорогие вещи и тысячу удовольствий, недоступных большинству населения.
– Все про пролетариат талдычат, как он во всем мире победит, а сами молотка в жизни не держали и гвоздя не забили. – В голосе Сеньора прорвалась культивируемая мной на протяжении нескольких месяцев обида. – И меня, единственного пролетария, презирают за то, что я не из их светского круга.
И, главное, против истины он не кривил. Так уж повелось, что в подобных кружках и организациях собирается чаще всего молодежь, которая бесится с жира. Для имитации близости к народу заводят там пару работяг, на которых смотрят с плохо скрываемым презрением, но вместе с тем и нарочитым пиететом к «гласу народа». Леше понадобилось время, чтобы разобраться, что его держат за говорящую обезьяну, выполняющую забавные трюки: «Ох, а слышите, он еще и говорит, и ведь правильно сказал». Ну и разобраться в этом помог я – куда же без мудрого совета матерого оперативника.
– Никого не жалко! – рубанул он. – Композиторы, начальники.
Тоже правда. В организации «Истинные коммунисты» и вокруг нее крутились студенты престижных вузов, среди них сын известного композитора, дочь высокопоставленного начальника из Министерства торговли, ну и остальная такая же публика. А предводительствовал сборищем студент выпускного курса журналистского факультета МГУ пятикурсник Лев Калюжный, активно печатающийся в центральных газетах на любые темы, обладающий острым пером, не менее острым языком и совершенно необъятным самомнением, которое и довело его до жизни такой.
– Значит, так, слушай наш грандиозный план… Приходишь. Осматриваешься. Они не меньше четырех часов трепаться будут о судьбах мировой революции.
– Да уж, в меньшее не уложатся. Одному Леве нужен час, чтобы вкратце вывалить наболевшее, – хмыкнул Сеньор. – Еще минимум час будет ту книженцию читать.
– Тебе ее слушать незачем. Под благовидным предлогом уходишь. Отзваниваешься мне, что все в порядке. Двигаешь в «рубку». И там затаиваешься. А дальше наше дело.
– Поймут ведь все про меня, – замялся Сеньор. – Да и показания на меня дадут. Вы же должны искать меня будете. И вся конспирация к чертям.
– Вот именно. Поэтому исчезаешь на югах. Тебя же в Москве ничего не держит.
– Кроме самой Москвы, – со вздохом произнес парень.
– Не беда, есть масса не менее приятных для души и тела мест. Позже вернешься, если захочешь. Но… У меня на тебя другие планы. Обсудим их потом.
– Обсудим, – кивнул он со страхом и вместе с тем с надеждой.
В принципе, он зарекомендовал себя вполне деятельным агентом, которого не грех пристроить к другим разработкам – уже в качестве штатного секретного сотрудника. Потом даже аттестовать можно, погоны дать. И его, вижу, эта стезя затянула.
– Работаем, Леша, – хлопнул я в ладоши и поднялся. – Время не ждет. А капает…
Глава 4
Вернувшись на Лубянку – благо от ЦУМа пешком пять минут, я доложил полковнику о готовности.
– О чем хоть та книга, что они обсуждают? – спросил он. – Как там Россию облагородить предлагают?
– Там про шестнадцать декабристов, которые дожили до наших времен, а в Советской России решили создать царство труда и изжить советскую бюрократию.
– Лихо. И кто автор? Почему не слышал?
– Некто Полесский. Я такого писателя не знаю, – пожал я плечами и не стал уточнять, что фамилию где-то слышал или читал в материалах, но сейчас и не вспомню. – В двадцатые годы, на революционном подъеме и в пылу партийных дискуссий, много всякой дичи поиздавали. Эта еще безобидная.
– Ладно, пойду генералу доложу. И получу окончательную отмашку. Заодно этими декабристами порадую. Пусть у него голова кипит – антисоветчина это или нет.
Я улыбнулся. Генерал считал себя экспертом по антисоветскому духу и запаху. Чуял их за версту, как акула капельки крови в воде. А нам изъятие антисоветской литературы будет в хороший плюсик для отчета.
Через полчаса позвонил Сеньор и заговорщическим тоном стал излагать информацию. Вот сколько раз талдычил ему – надо держаться естественно, не привлекая внимания. А он исправно изображает из себя тайного агента, прикрывая трубку, нашептывает:
– Все в сборе, кроме двух человек. Те где-то через час обещались. С какой-то интересной политинформацией. Так что все будут их ждать.
– Главное, Калюжный на месте?
– Это да. Хвост пушит, павлин африканский, какой он весь незаменимый и важный.
– Твой уход вопросов не вызвал?
– Наоборот. Лева кое-какое поручение дал. Передать кое-что надо.
– Что?
– Ну не по телефону же, – еще более заговорщически произнес Сеньор. Ладно, скоро узнаем. Вряд ли что действительно важное.
– Отлично… Сиди в «рубке» и не высовывайся. Жди меня. Я появлюсь и скажу, что дальше делать. Понял?
– Не дурак. Понял все…
«Рубка» – это такой закуток на чердаке дома в Арбатском переулке, где Леша, закоренелый радиолюбитель, держал свою радиостанцию. Место, где можно схорониться от всяких неожиданностей, пока идет реализация. На случай если кто-то из «революционеров» избежит ареста, все поймет и решит поквитаться с «предателем дела мировой революции». Что, нагнетаю? Такое невозможно? Мы имеем дело с детским садом?
Никогда нельзя недооценивать опасности гремучей смеси из молодости, фанатизма и глупости. Такими же детскими садами в массе своей было эсеровское движение – экзальтированные, накачанные идеями студентики устроили в России такой террор, убивая генерал-губернаторов, полицейских и эксплуататоров, что до сих пор нам икается, даже после падения самодержавия.
О местоположении «рубки» знал в организации только журналист, но он лишь загадочно смотрел вдаль, когда соратники задавали по этому поводу вопросы. Это был его козырь и средство надувания собственной важности и авторитета. Из-за этой радиоточки он и вцепился в своего одноклассника Лешу мертвой хваткой, крепче клеща. Как же, хоть и любительская, но радиостанция, да и человек в комплекте, понимающий в этом! Это же возможность слушать весь мир, ну а если дела хорошо пойдут, то и заявить о себе всему миру.
Я оглядел группу захвата. Мой старый друг и верный напарник бывший осназовец Добрынин. Матерый волчище и авантюрист, не человек – танк. Даешь курс – и только вражеские орудия и черепушки под гусеницами трещат. Мы не раз спасали друг другу жизнь, а это как цепь, которая связывает накрепко и навсегда.
Еще трое молодых сотрудников нашего отдела тоже не будут лишними. Должно хватить с лихвой на «детский сад». Потом подтянутся понятые, все будет по закону, чин чином.
– Через час выдвигаемся, – сообщил я.
– А чего ждать? – спросил Добрынин.
– Еще люди должны подойти. Чтобы потом по Москве их не собирать.
– Да, в такую погоду лучше всех разом хлопать, – зевая, согласился капитан Добрынин. – А то гоняйся за ними по этой заснеженной тундре…
И все же у меня засела, будто осколок, тревога. Не нравилось мне утреннее загадочное поведение Калюжного. Интуиция вопила: «Просто не будет. Опасность!»
Глава 5
Двухкомнатная квартирка в четырехэтажном здании с печным отоплением принадлежала семье дипломатов. Старшее поколение отправилось в дружественную социалистическую Польшу, а непутевого сыночка – студента Московского института международных отношений – оставили на хозяйстве. Тот и проводил у себя антисоветские сходки.
Одно время «скоморохи» практиковали всякие конспиративные хитрости, про которые начитались в книжках про пламенных героев революции. Оставляли присматривать на улице кого-нибудь за обстановкой, чтобы не проспать момент, когда «сатрапы» придут по их души. Определились с подачей тревожных сигналов. И прочее, прочее. Но с наступлением холодов желающих мерзнуть на улице, когда все пьют чай с пирожными и ведут умные разговоры, не находилось, так что идея иссякла сама собой.
Трехэтажный дом, солидная металлическая ограда, запирающая двор. Темнело, зажигались окна. Вон огонек горит на третьем этаже. На месте голубчики. Мировые проблемы обсуждают. И не ведают, что сейчас их ждут другие проблемы – хотя и не мирового масштаба, но лично для них гораздо более болезненные.
Вечный вопрос – как войти в «притон». Решили мы его просто. Взяли управдома – въедливого, шумного и вездесущего старикашку, которого в окрестностях знала каждая собака, особенно его зычный голос. Он являлся осведомителем местного отдела МГБ, так что поручение воспринял с энтузиазмом. И начал названивать в дверь.
– Семен, а ну открывай, от тебя засор вниз пошел! Открывай, говорю, а то милицию вызову. Ишь расшалился!
На месте Семена я тут же подорвался бы и побежал открывать, потому что иных способов унять домуправа не было в природе – только покаяться и продемонстрировать квартиру, а заодно и свою преданность.
– Открывай! – Оставив звонок в покое, домуправ методично заколотил рукой, а потом ногой в дверь и в итоге как-то растерянно произнес: – Не отвечает, злыдень!.. Открывай, охальник!
Никакого шевеления. В квартире будто никого не было.
– Будем ломать, – заключил я.
– Ломать – не строить. – Один из оперативников подошел к двери, вытащил откуда-то из глубин своего тулупа связку отмычек. – А мы люди обходительные.
Щелкнуло. Оперативник надавил на массивную деревянную дверь ладонью, и та стала открываться.
Странно это. Обычно, когда народ дома, и еще народ идет и идет, на замок не запирают – все больше защелкивают на щеколду. А здесь закрыто на два оборота.
За дверью – просторная прихожая с тяжело завешанной пальто и тулупами вешалкой, внизу в ряд стояли галоши. Рядом – столик на гнутых ножках с красной китайской фарфоровой вазой, украшенной желтыми драконами.
Я сделал шаг вперед. Первый шаг в такое место – это как шаг в холодную воду. Шаг в неизвестность, где тебя может ждать что угодно – и нож, и пуля. Но куда чаще – визги, слезы и скандал.
Еще несколько шагов – и я на пороге большой комнаты с высокими потолками, лепниной и хрустальной люстрой.
Ячейка «Истинных коммунистов» была на месте – почти в полном составе.
Вот только все «скоморохи» были мертвы…
Глава 6
Ощущение это знатное – будто мешком по голове получаешь. Так всегда бывает, когда реальность оказывается не ожидаемая, а из ряда вон выходящая. И когда все летит к чертям.
Я задержал дыхание, но сердце все равно бешено заколотилось. А потом свыкся с новым положением дел – только что кто-то убил пятерых молодых ребят в самом центре Москвы.
Отработали по ним красиво. Судя по расположению тел, бедолаги даже дернуться не успели. Кто-то лежал на полу. Кто-то так и сидел на стуле, уткнувшись лбом в стол, на котором были расставлены чашки с чаем, пузатый чайник, тарелки с печеньями и халвой. В центре стола красовался так и не тронутый торт безе, белую поверхность которого расчерчивали красные узоры – хотя нет, это не узоры. Это кровь. И чуть в стороне композиции, у стены, нашелся и заправила всего этого безобразия – Лев Калюжный.
