Недостача по итогам сплошного пересчёта — тридцать шесть тысяч четыреста рублей. На тысячу семьсот больше, чем стояло в акте, который я подписал.
И одновременно — излишки. По другим позициям, в тех же секциях, на пять тысяч сто.
Бухгалтерски это невозможно. Товар не размножается на складе сам по себе. Излишки в универмаге означают ровно одну вещь: дорогое продавали как дешёвое, разницу забирали, а на полке оставалось то, чего по бумаге там быть не должно.
Пересортица. Не случайная — на пять тысяч случайной не бывает.
— Так нельзя показывать, — сказала Ада Львовна, и в этот раз паузы не последовало.
— Покажем как есть.
— Вы понимаете, что вы сейчас сдаёте в горторг бумагу, где недостача выросла? При вас. На второй неделе?
— Она не выросла. Она проявилась. Это разные вещи, и в акте это будет написано отдельным пунктом.
Она смотрела на меня секунд пять.
Потом села, придвинула бланк и начала писать формулировку, и формулировка вышла такая, что придраться было не к чему: расхождения выявлены сплошной инвентаризацией, относятся к периоду до третьего августа, установление причин требует проверки первичных документов за период с восемьдесят шестого года.
Последняя строчка была её собственной инициативой. Я её не просил.
Она написала эту строчку и посмотрела на неё так, как смотрят на подписанное заявление, которое уже нельзя забрать из ящика.
Цену я знал точно, и цена была не в рублях. В акте стояли фамилии — не как обвинение, а просто как подписи материально ответственных лиц под расхождениями. И к вечеру шестого августа весь универмаг понимал: новый директор пересчитал всё и всё записал. Тем, кто эти шесть лет копал, я теперь был не начальник. Я был личный враг с бумагой в руках.
Тарасюк, кстати, подписал акт первым из аппарата. Без единого возражения. Он ведь и правда меня предупреждал.
Ночью седьмого я сидел с ведомостями один.
Акт был готов, отпечатан, подписан комиссией и лежал в папке. Утром он уезжал в горторг, и до утра он принадлежал мне.
Я листал ведомости движения за последний год — не потому, что искал, а потому, что всегда так делаю: цифры надо посмотреть подряд, глазами, без цели. То, что не сходится, обычно само поднимает руку.
Оно подняло руку в мае.
Акт уценки от двенадцатого мая. Ковры шерстяные, производство Молдавской ССР, размер два на три, сорок шесть штук. Уценка на шестьдесят процентов от розничной цены. Основание — «залежалый товар, дефект ворса». Комиссия из трёх человек, подписи, всё как надо.
Ковры в восемьдесят восьмом году — это не товар. Это событие. За коврами записываются в очередь на два года вперёд, и слово «залежалый» рядом с ними звучит примерно так же, как «невостребованный» рядом со словом «квартира».
Я взял опись по третьему этажу, которую сам три ночи считал. Ковров нет.
Взял ведомости продаж с мая по август. Проданных ковров нет ни одного — ни по уценённой цене, ни по какой.
Взял описи по залу. В зале их не было никогда.
Сорок шесть ковров были честно уценены по всем правилам, с комиссией и подписями, в мае. И с тех пор их никто не видел: они не лежали на складе, не стояли в зале и не продавались покупателям.
Они просто перестали существовать — совершенно законно.
Я нашёл в акте уценки строчку «члены комиссии» и прочитал три фамилии.
Первую я вчера отправил в горторг вместе со всеми остальными.
Вторую слышал сегодня утром в коридоре.
А третью я знал очень хорошо, потому что её обладательница сидела на планёрке прямо напротив меня и смотрела на меня внимательно, как смотрят на прогноз погоды перед отпуском.
Глава 3
Глава 3. Совещание
Акт уехал в горторг в девять утра с курьером, и я поймал себя на том, что смотрю ему вслед из окна, как смотрят вслед поезду.
В четверть десятого в кабинет вошёл Тарасюк с папкой.
— Материалы к совещанию, — сказал он. — Я подготовил.
Я открыл. Внутри лежал список на полторы страницы, отпечатанный на машинке, с полями и нумерацией. Нарушения трудовой дисциплины за июль и первую неделю августа. Фамилия, должность, суть, предлагаемая мера.
Опоздания. Отлучки. Продавец Дроздова Е. В. — грубость с покупателем, второй случай, предлагается выговор с занесением. Кладовщица Митрохина — вынос двух банок кофе, оформлено объяснительной, предлагается лишение премии. Ещё одиннадцать пунктов, и все настоящие: тут не было ни одной выдумки.
— Спасибо, — сказал я.
— Коллектив ждёт, — сказал Тарасюк. — После такой инвентаризации не наказать никого нельзя. Люди не поймут.
И это была не угроза и даже не подначка. Это был профессиональный совет, и совет верный.
Я двадцать лет наблюдал, как новый руководитель входит в чужую структуру, и знал ритуал наизусть: первое совещание — это порка. Не потому, что кто-то виноват, а потому, что коллектив должен увидеть границы. Не выпорешь — решат, что можно всё.
В этом Тарасюк разбирался лучше меня. Он двенадцать лет ждал этот кабинет и наверняка сотню раз проиграл в голове, как войдёт в него сам и что скажет на первом совещании.
Я положил список в ящик стола и закрыл ящик.
Тарасюк проследил за ящиком глазами. Ничего не сказал.
Собрались в десять, в кабинете, вокруг длинного стола с зелёным сукном.
Восемь заведующих секциями, Гурьева, Ройзман, Сивакова, Тарасюк, старший кассир, завскладом. Двадцать человек, у каждого блокнот или тетрадь, и все двадцать открыли эти тетради ещё до того, как я начал говорить.
Они сели как на разбор полётов: плечи внутрь, глаза в стол, ручки наготове. Женщина из парфюмерии заранее держала объяснительную — я видел уголок бумаги под тетрадью.
Панкратова села напротив меня, положила руки на стол и смотрела прямо. Она единственная из всех была уверена, что порют не её.
Гурьева села с торца, где садятся люди, которые всё это видели двенадцать раз.
— Итоги инвентаризации вы знаете, — сказал я. — Акт ушёл в горторг сегодня утром. Разбирать его мы будем, когда придёт ответ. Сегодня я хочу задать три вопроса.
Кто-то поднял голову. Ручки над тетрадями замерли.
— Первый. Какая позиция дала нам больше всего выручки в июле? Не секция. Позиция. Конкретный товар.
Тишина.
Потом заведующая хозтоварами сказала осторожно:
— По нашей секции план июля выполнен на сто три процента.
— Я не про план. Я про товар. Что именно принесло больше всего рублей?
Она подумала.
— Ну... торговали хорошо. Ведро оцинкованное шло.
— Сколько ведёр и на какую сумму?
— Это в отчёте, — сказала она с облегчением человека, вспомнившего верный ответ. — В бухгалтерии.
— В отчёте по секции, — сказала Ада Львовна. — Не по товарам. Мы ведём учёт по группам, Виктор Андреевич. Не по наименованиям.
Вот это был честный ответ, и я его записал.
— Второй вопрос. Сколько дней в среднем проходит от приёмки пары обуви до её продажи?
Тишина стала другая. В первый раз они не знали ответа. Во второй — не поняли, зачем такой вопрос вообще существует.
— Это как считать-то, — сказала заведующая обувной.
— По остаткам и по продажам за период. Я посчитал. По вашей секции — двести шесть дней.
Я сказал это ровно, без нажима.
— Двести шесть дней. Мы принимаем пару сапог, кладём её и продаём в среднем через семь месяцев. Всё это время деньги, на которые мы её купили, лежат в виде сапога.
Двадцать человек смотрели на меня, и я видел по лицам, что цифра до них дошла, а смысл — нет.
И тут я совершил ошибку.
— Это называется оборачиваемость, — сказал я.
Дальше я говорил минуты полторы. Про то, что рубль, вложенный в товар, работает не сам по себе, а столько раз, сколько успевает обернуться; что магазин зарабатывает не наценкой, а скоростью; что при двухстах днях мы прокручиваем деньги меньше двух раз в год, а при шестидесяти прокручивали бы шесть, и это те же самые деньги и тот же самый магазин.
Я говорил чисто. Я объяснял это сорок раз в жизни, я знаю, где ставить паузы, и знаю, что при слове «прокручивать» надо показать рукой.
Я смотрел на них и понимал, что говорю по-фински.
Не потому, что они глупые. В комнате сидели двадцать человек, которые в сумме проработали в торговле лет четыреста и могли на глаз определить процент влажности в мешке сахара. Просто ни одному из них ни разу в жизни не платили за скорость. Им платили за рубли плана. Товар, который лежит семь месяцев, — это не убыток, это остаток, а остаток идёт в отчёте отдельной строкой, и по этой строке никого никогда ни о чём не спрашивали.
Я договорил. Стало тихо.
— А это в план входит? — спросила Сивакова.
Она спросила без ехидства, совершенно искренне, и это было хуже любого возражения.
— Нет, — сказал я. — Не входит.
— А-а, — сказала Сивакова и записала что-то в тетрадь.
Я постоял секунду, глядя в свои бумаги, и мысленно вычеркнул слово «оборачиваемость» из своего словаря на ближайшие полгода.
Потом сказал по-другому.
— На третьем этаже, на складе номер два, лежит товара на четыреста восемнадцать тысяч рублей. Из них на триста двенадцать тысяч за последний год не продано ни одной штуки. Восемьсот пар галош. Тысяча двести бра. Сорок шесть велосипедов без сёдел.
Я обвёл стол глазами.
— Триста двенадцать тысяч — это девять наших недостач. Это ваши премии за три года. Они не пропали и никто их не украл. Они лежат наверху в виде галош, и мы каждый месяц платим за то, чтобы они там лежали.
Вот это дошло.
Не до всех и не полностью, но по столу прошло движение — то самое, когда человек первый раз слышит про свою жизнь чужими словами и слова оказываются точнее его собственных.
— Третий вопрос, — сказал я. — Назовите пять товаров, которые у нас спрашивают чаще всего и которых у нас нет.
И вот тут, впервые за час, мне ответили.
Ответила Панкратова.
— Колготки детские, — сказала она спокойно. — Двадцать шесть — двадцать восемь. Спрашивают каждый день, нет с апреля. Постельное бельё полутороспальное — спрашивают все, есть только двуспальное, и то белое. Обувь мальчиковая тридцать четвёртого — тридцать шестого, спрашивают уже сейчас, к сентябрю будут спрашивать в голос. Тетради в клетку общие. И утюги с терморегулятором — за ними ездят в облцентр, а обычные у нас лежат.
Она перечислила это, не заглянув никуда, за пятнадцать секунд.
— Раиса Фёдоровна, — сказал я. — Откуда вы это знаете?
— Я в зале стою, — сказала она. — Двадцать лет.
И была абсолютно права, и знала это, и смотрела на меня спокойно.
