Ответа на мой вопрос не последовало. Оглянувшись, я увидел только Джозефа, который нёс кашу для собак, и склонившуюся над огнём миссис Хитклифф, которая, развлекалась, зажигая спички, упавшие с каминной полки, после того как она водворяла жестяную банку с чаем на своё место. Первый из упомянутых, поставив свою ношу, обвёл критическим взглядом комнату и провозгласил надтреснутым голосом:
– Всё думаю, как это можно здесь бездельничать, да и похуже чего, когда все уж ушли! Да ты-то ноль, никто, и что с тобой говорить… никогда тебе не исправиться, а только к дьяволу тебе дорога, как и матери твоей до тебя!
Я подумал было, что этот образец красноречия относится ко мне и, разъярившись в должной степени, направился к негодяю с намерением вышвырнуть его за дверь. Однако миссис Хитклифф опередила меня своим ответом:
– Ты лицемерный старый клеветник! – ответила она. – Не боишься, что улетишь со всеми потрохами, если будешь поминать дьявола? Предупреждаю, попридержи язык и не провоцируй меня, или я попрошу, чтобы тебя забрали в качестве особой для меня любезности. Стой! Посмотри-ка сюда, Джозеф, – продолжала она, беря с полки большую тёмную книгу. – Покажу тебе, как я продвинулась в Черной Магии. Скоро я буду в ней чувствовать себя, как дома. Рыжая корова издохла не по случайности, да и твой ревматизм едва ли можно причислить к посланным тебе благам!
– Ох, злодейка! Злодейка! – выдохнуд старик. – Да убережёт нас Господь от зла!
– Нет, нечестивый! Ты – отверженный. Убирайся, или я задам тебе как следует! Я сделаю фигурки вас всех из воска и глины! И первый, кто перейдёт установленные мною границы… я даже не скажу, что с ним произойдёт… но сами увидите! Пошёл! Я на тебя смотрю!
Маленькая ведьма напустила глумливой злости в свои прекрасные глаза, и Джозеф, задрожав от неподдельного страха, поторопился прочь, молясь на ходу и повторяя: «злодейка». Я подумал, что её поведение было в некотором роде мрачной забавой, и теперь, когда мы остались одни, попытался привлечь её внимание к своему бедственному положению.
– Миссис Хитклифф, – убедительно начал я, – прошу извинить меня за беспокойство. Я осмелился предположить, это из-за вашего лица… я просто уверен, что вы не можете не быть добры сердцем. Укажите мне какие-то путеводные знаки, благодаря которым я смог бы найти дорогу домой. Я не имею больше представления, как туда добраться, равно как имели бы вы, понадобись вам добраться до Лондона!
– Идите той же дорогой, что и пришли, – ответила она, удобно устраиваясь в кресле со свечой и открывая большую книгу. – Совет короткий, но разумнее я ничего не могу подсказать.
– Что ж, если вы услышите, что меня, мёртвого, обнаружили в болоте или засыпанной снегом канаве, совесть не шепнёт вам, что это отчасти ваша вина?
– Отчего это? Я сопровождать вас не могу. Мне не позволено выходить за пределы сада.
– Вы сама! Я никогда бы не дошёл до того, чтобы просить вас выйти за порог дома в такой вечер ради моего удобства, – выкрикнул я. – Я хочу, чтобы вы объяснили мне, как идти, а не показывали мне дорогу; или убедили бы мистера Хитклиффа, чтобы он дал мне проводника.
– И кого же? Здесь только он сам, Эрншо, Зилла, Джозеф и я. Кого бы вы хотели взять?
– На ферме нет работников?
– Нет. Я назвала всех.
– То есть, из этого следует, что я буду вынужден здесь остаться.
– Этот вопрос вам придётся улаживать со своим хозяином. Я к этому не имею никакого отношения.
– Надеюсь, это послужит вам уроком: больше не станете бросаться путешествовать по этим холмам, – донёсся суровый голос Хитклиффа от входа в кухню. – А насчёт того, чтобы здесь остатьтся, так посетителей мне здесь размещать негде: так что, если останетесь, придётся вам разделить ложе с Гэртоном или Джозефом.
– Я могу поспать и на кресле в этой комнате, – ответил я.
– Нет-нет! Чужак он и есть чужак, будь он богат или беден. Это не по мне разрешать кому-то оставаться здесь без моего присмотра, – заявил этот невоспитанный негодяй.
Такое оскорбление положило конец моему терпению. Высказав своё негодование, я прошёл мимо него во двор, натолкнувшись в спешке на Эрншо. Было так темно, что я не видел, где выход, и, обходя всё вокруг, услышал ещё один образчик цивилизованного разговора этих людей друг с другом. Поначалу молодой человек, казалось, готов был принять мою сторону.
– Я пройду с ним до конца парка, – сказал он.
– В ад ты с ним пройдёшь, вот куда! – воскликнул его хозяин, или не хозяин, – уж не знаю, в каких отношениях они там были. – А кто будет следить за лошадьми, а?
– Жизнь человека важнее, чем оставить без присмотра лошадей на один вечер. Кто-то же должен пойти, – миссис Хитклифф произнесла это тихо и добрее, чем я ожилал.
– Тоже мне, раскомандовалась! – отозвался Гэртон. – Если ты так уж его зауважала, то лучше придержи язык.
– Тогда его призрак будет тебя преследовать, а мистер Хитклифф, я надеюсь, никогда больше не найдёт другого жильца, пока Грандж не превратится в руины, – резко ответила она.
– Слушайте, слушайте! Она их проклинает! [1]– пробормотал Джозеф, мимо которого я проходил.
Я услышал его бормотание; он сидел недалеко и при свете фонаря доил корову. Я бесцеремонно выхватил у него фонарь и, прокричав, что пришлю его завтра назад, бросился к ближайшему боковому выходу.
– Хозяин, хозяин! Он утащил фонарь! – закричал старик, пустившись за мной в погоню. – Эй, Гнашер! Эй, собаки! Эй, Вулф! Держите его, держите!
Через открытую маленькую дверцу вылетели два огромных лохматых чудовища, и, нацелившись мне на горло, повалили меня на землю. Фонарь потух. Тем временем грубый хохот Хитклиффа и Гэртона добавили заключительный штрих к сцене моего гнева и унижения.
На моё счастье оказалось, что звери были более склонны поразмять лапы, повыть, да повилять хвостами, чем проглотить меня заживо. Однако моего воскрешения они бы не пережили, а потому я принуждён был лежать до тех пор, пока мои злобные хозяева не соизволят ко мне подойти.
После этого я без шляпы и дрожа от злости приказал злодеям дать мне выйти – пусть пеняют на себя, если задержат меня ещё хоть на минуту, – и отпустил им в ответ несколько бессвязных угроз, по безграничной своей злобе достойных короля Лира.
Результатом моего перевозбуждения стало обильное кровотечение из носа, но я всё же продолжал браниться, а Хитклифф – смеяться. Не знаю, чем бы закончилась эта сцена, не появись вовремя один человек, более рациональный, чем я, и более доброжелательный, чем потешавшиеся надо мной. Этим человеком оказалась Зулла, дородная женщина, которая вела хозяйство в доме; она наконец-то вышла и поинтересовалась, отчего весь этот шум. Она подумала, что кто-то из них применил ко мне силу, и, не решившись налететь на хозяина, обратила свою звучную артиллерию против молодого негодника.
– Ну вот, мистер Эрншо, – закричала она, – и что же теперь, снова за своё? Будем теперь убивать человека на пороге своего дома? Вижу я, не ужиться мне здесь. Только посмотрите, бедный парень, да он прямо задыхается! Ну-ну, нельзя вам так уходить. Идём, я вам пособлю. Вот сюда, тихонечко.
Говоря это, она внезапно выплеснула пинту ледяной воды прямо мне на шею и потащила меня на кухню. Мистер Хитклифф последовал за нами; его внезапное веселье быстро сменилось привычной для него мрачностью.
Я чувствовал себя ужасно: появилась сильная слабость и головокружение, что и вынудило меня остаться под этой кровлей на ночь. Хозяин приказал Зилле дать мне стакан бренди и отвести меня во внутреннюю комнату, и она, подчиняясь его приказаниям, выразила соболезнования относительно моего затруднительного положения, благодаря чему я до некоторой степени оправился. Она-то и проводила меня до кровати.
Глава III
Когда мы поднимались наверх, Зилла посоветовала мне спрятать свечу и не создавать шума, ибо у её хозяина имелись странные представления о той комнате, в которой она меня разместит: он всегда против того, чтобы там кто-либо располагался. Я спросил, в чем причина. Она ответила, что не знает, так как прожила здесь всего год или два, а здесь происходило так много странных вещей, что у неё и возможности не было полюбопытствовать.
Сам я, слишком ошеломлённый происходящим, тоже не проявил любопытства, закрыл за собой дверь и огляделся в поисках кровати.
Вся мебель в комнате состояла из комода для белья и большого сооружения из дуба с квадратными вырезами в верхней части, напоминающими окна экипажа. Приблизившись к этому сооружению, я заглянул внутрь и увидел, что это своего рода старомодная кушетка, очень удобно устроенная, чтобы у каждого члена семьи не возникало необходимости в отдельной комнате лично для себя. Фактически, сооружение это образовывало небольшой чуланчик, а выступ у окна служил в качестве стола.
Я отодвинул в стороны обшитые панелями боковые створки, вошёл внутрь со свечой, вновь задвинул створки и почувствовал себя в полной безопасности от бдительного взора Хитклиффа, да и других тоже.
В одном углу выступа, на который я поставил свечу, лежала стопка заплесневевших книг, а весь выступ был покрыт нацарапанными на краске надписями. Однако все эти надписи были ни чем иным, как одними и тем же именем, написанным разного вида буквами – большими и маленькими: Кэтрин Эрншо, затем меняющемся на Кэтрин Хитклифф, и потом на Кэтрин Линтон.
Я с вялым безразличием прислонился головой к окну, продолжая повторять: Кэтрин Ерншо… Хитклифф… Линтон, – пока мои глаза не закрылись. Однако они не отдохнули и пяти минут, как в темноте, столь же явственно, как призраки, начали высвечиваться белые буквы; в воздухе носились рои Кэтрин. Я заставил себя подняться, чтобы отогнать назойливое имя, и обнаружил, что моя свеча склонилась на одну из древних книг, и воздух наполнился запахом жжёной телячьей кожи.
Я поправил свечу и, чуствуя себя плохо под влиянием холода и продолжавшейся тошноты, уселся и разложил перед собой на коленях израненный том. Это было Евангелие, книга не толстая, с отвратительным затхлым запахом. На чистом листе в начале книги была надпись: «Кэтрин Эрншо, её книга» и стояла дата – около четверти века тому назад.
Я захлопнул книгу, потом взял вторую, третью, пока не осмотрел их все. У Кэтрен была отборная библиотека, а ветхое состояние, в котором она находилось, свидетельствовало о том, что книгами часто пользовались, хотя, зачастую, и не с законной целью: трудно было найти главу, избежавшую письменного комментария, или записи, похожей на комментарий, – ими был заполнен каждый клочок свободного пространства. В некоторых случаях это были продолжения к предложениям, в других частях они принимали форму регулярнного дневника, нацарапанного неоформившимся детским почерком. Вверху на дополнительной странице оказалась изумившая меня карикатура на моего друга Джозефа, показавшаяся мне настоящим шедевром при первом рассмотрении, – грубовато, но всё же сильно нарисованная. Во мне сразу же вспыхнул интерес к неизвестной Кэтрин, и я тотчас же принялся расшифровывать её выцветшие иероглифы.
«Ужасное воскресенье, – так начинался параграф снизу. – Как бы я хотела, чтобы отец снова был со мной. Хиндли – отвратительная замена, и он жесток с Хитклиффом… Х. и я – мы собираемся устроить бунт… Сегодня вечером сделаем первый решительный шаг.
Весь день шёл проливной дождь. Мы не смогли пойти в церковь, и потому Джозефу пришлось собрать нас на чердаке, и пока Хиндли и его жена удобно устроились в креслах у камина (могу поручиться, что они делали всё, что угодно, кроме чтения Библии), Хитклиффу, мне и ещё одному несчастному мальчику из крестьянских была дана команда взять молитвенники и подняться наверх. Нас посадили в ряд на мешке с кукурузой; мы стонали и дрожали, и надеялись, что Джозеф тоже будет дрожать, и по этой причине, возможно, не продержит нас там долго, и себя ради, устроит нам короткую проповедь. Тщетно надеялись! Служба длилась ровно три часа, и всё же мой брат, увидев, как мы спускаемся, имел наглость заявить: «Что? Уже всё?» Раньше в воскресные вечера нам разрешали играть, если мы не очень шумели; теперь же достаточно было тихонько засмеяться, чтобы нас всех поставили в угол.
«Вы забыли, что здесь есть хозяин, – говорит этот тиран. – Первого же, кто выведет меня из себя, я просто уничтожу. Я требую умеренности во всём и тишины. О чёрт! Это ты сделал? Фрэнсис, оттаской его за волосы, как будешь проходить мимо: я слышал, как он щёлкнул пальцами. За волосы Фрэнсис оттаскала от всей души, а потом пошла и уселась к мужу на колени, и так они сидели часами, как два голубка, целуясь и говоря друг други всякие глупости, – такой болтовни стоило бы постыдиться. Мы устроились поудобнее в арке под туалетным столиком. И стоило мне связать вместе наши фартуки и подвесить их вместо занавески, как вошёл Джозеф, который вернулся после осмотра конюшни. Он сорвал мои занавески, надрал мне уши и прорычал:
– Да только как хозяина похоронили, да суббота ещё не прошла, и проповедь ещё не затихла, а вы уж хулиганите! Постыдитесь! Сядьте, книжки хорошие возьмите, да и почитайте! Сядьте и о душах ваших подумайте!
Говоря это, он заставил нас занять такое положение, чтобы тусклый отсвет огня освещал нам тот хлам, что он нам подсунул. Вынести такое занятие я не могла. Взяв свой выцветший том за застёжку, я швырнула его в собачью конуру и поклялась, что ненавижу эту книгу. Хитклифф забросил свою туда же. Что за шум тогда поднялся!
– Мистер Хиндли! – закричал наш капеллан. – Мистер, идите сюда! Мисс Кэти оторвала корешок от «Шлема спасения», а Хитклифф своей лапой наступил на первую часть «Широкого пути к разрушению»![2] И как это вы допускаете, чтобы они и дальше шли таким манером. Эх! Старый-то хозяин выпорол бы их как следует, да его уж нет!
Хиндли поспешно вскочил со своего райского местечка у камина и, схватив Хитклиффа за воротник, а меня за руку, поволок нас обоих в конец кухни, где – в чём нас клятвенно заверил Джозеф – нас достанет «старый Ник», и это так же точно, как то, что мы живы.[3] Утешененные таким образом, мы стали, каждый по отдельности, искать свой уголок, чтобы ждать его пришествия.
Я достала с полки эту книжку и банку с чернилами, и распахнула входную дверь, чтобы на меня падал свет, и заняла время тем, что писала, но моему приятелю не терпелось, и он высказал предложение, чтобы мы стащили плащ молочницы и отправились бродить под ним, как под прикрытием, по вересковой пустоши. Соблазнительное предложение; и тогда, если придёт этот сердитый старик, он, может, и вправду поверит, что его пророчество сбылось. А нам под дождём не будет холоднее и хуже, чем здесь».
* * * * * *
Думаю, Кэтрин осуществила свой план, так как следующее предложение уже было на другую тему: она заливалась слезами.
«Никогда не думала, что Хиндли заставит меня так плакать, – писала она. – Голова так болит, что не могу оторвать её от подушки, и всё же я не могу об этом не написать. Бедный Хитклифф! Хиндли назвал его бродягой и больше не разрешает ему ни сидеть с нами, ни есть с нами вместе. Он ещё говорит, что я не должна с ним вместе играть, и грозится выгнать его из дома, если мы нарушим его запреты. Он обвинял нашего отца (да как он посмел?) в том, что он слишком много позволял Х., и говорит, что поставит его на место…»
* * * * * *
Моя голова начала сонно клониться над выцветшей страницей, глаза переходили с печатного текста на письменный. Я видел название в красном орнаменте: «Не до семи раз, но до семижды семидесяти, и первое из семидесяти первых» [4], «Благочестивые рассуждения преподобного Джебса Брэндерхэма, произнесённые в Джиммерденской церкви». Однако стараясь в полусне заставить себя уразуметь, что имел Джебс Брэндерхэм сказать по данному поводу, я опустился на кровать и окончательно заснул. Увы, вот каков результат плохого чая и плохого характера! Иначе что бы ещё заставило меня провести такую ужасную ночь? С тех пор, как у меня обнаружилась способность к страданию, я не помню такой ночи, которая могла бы сравниться с этой.
Сон начал сниться мне уже до того, как я перестал осознавать, где нахожусь. Мне снилось, что уже утро, и я отправляюсь домой с Джозефом в качестве проводника. На дороге, по которой мы идём, лежит снег глубиной в ярд, мы продвигаемся с трудом, и мой напарник изводит меня постоянными упрёками, что я не принёс посох паломника. Он говорит мне, что без посоха я никогда не смогу добраться до дома и хвастливо размахивает дубиной с тяжёлым набалдашником, которая, как я понимаю, посохом и называется.
В какой-то момент мне кажется абсурдным, что мне необходимо такое оружие, чтобы добраться до места моего проживания. Но потом моё сознание озаряет новая мысль: я иду не туда, а мы проделываем этот путь, чтобы услышать известную проповедь знаменитого Джебса Брэндерхэма, отрывок из «До семижды семидесяти», и что либо Джозеф, либо проповедник, либо я совершил «Первое из семидесяти первых», и мы будем публично разоблачены и отлучены от церкви.
Мы пришли в церковь. Я действительно проходил мимо неё во время прогулок; она располагается в ложбине, между двумя холмами. В этой ложбине есть возвышенное место, рядом с болотом, торфянистая влажность которого отвечает цали бальзамирования немногочисленных трупов, там захороненных. Крыша до сих пор сохранилась в целостности, но так как ежегодное жалованье священника составляет всего двадцать фунтов в год, а на дом его из двух комнат стремительно надвигается угроза сократитья до одной, ни один священнослужитель не хочет брать на себя обязанности пастора, в особенности ещё по той причине, что, судя по последним сообщениям, здешняя паства скорее даст ему умереть с голоду, чем увеличит его доходы, добавив хоть бы и пенни из своего кармана. Однако в моём сне у Джебса была многочисленная и внимательная паства, и он проповедовал… О, Боже! Что это была за проповедь! Она делилась на четыреста девяносто частей, каждая из которых равна была обычному обращению с кафедры, и в каждой обсуждался отдельный грех. Где он их столько нашёл, я не могу сказать. У него была особая манера интерпретации фраз, и казалось, что каждый прихожанин должен был согрешить в той или иной манере. Грехи были очень необычного характера: странные проступки, о которых я раньше даже и представления не имел.
О, как же я утомился. Как я терзался, зевал, клевал носом и снова приходил в себя! Как я щипал и колол себя, и тёр глаза, и вставал, и садился вновь, и толкал в бок Джозефа, чтобы он сказал мне, кончится ли это когда-нибудь. Мне суждено было прослушать всё. Наконец он дошёл до «Первого из семидесяти первых». На этом месте на меня снизошло внезапное вдохновение; меня так и подмывало – я поднялся и заявил, что Джебс Брэндерхэм повинен в таком грехе, каковой прощать не обязан ни один христианин.
– Сэр, – воскликнул я, – сидя здесь, в этих четырёх стенах, я за один раз вынес и простил четыреста девяносто частей вашей проповеди. Семьюдесятью семь раз я сдёргивал с себя шляпу и готов уже был уйти, и семьюдесятью семь раз вы, ничему не сообразно, принужнали меня сесть на место. Четыреста девяносто первая часть – это уж слишком. Братья-мученики, хватайте его! Тащите вниз, сотрите его в прах, так чтобы и духу его не осталось в этих местах!
– Так этот человек – ты! – закричал, опершись на подушку, Джебс, после торжественной паузы. Семьюдесятью семь раз ты искажал свой образ зевотой, семьюднсятью семь раз успокаивал я свою душу: вот она, слабость человеческая, и её тоже можно простить! Но тут дошли мы до Первого из Семидесяти Первых. Братья, приводите приговор в исполнение, как предписано. Все Его праведники удостаиваются такой чести!
После таких заключительных слов все собравшиеся, подняв свои пилигримские посохи, бросились ко мне и окружили кольцом; я же, не имея оружия, чтобы защищаться, попытался завладеть оружием Джозефа, сцепился с ним, так как он был ко мне ближе других и оказался самым свирепым моим противником. Всё слилось в одну кучу, некоторые дубинки скрестились; удары, нацеленные на меня, посыпались на другие головы. Вскоре вся церковь огласилась звуками ударов и контрударов: каждый поднял руку на своего же соседа, а Брэндерхэм, не желая оставаться в стороне, выказывал своё рвение громким стуком, ударяя по доскам кафедры, которые отвечали на этот стук так удачно, что, в конце концов, к моему невыразимому облегчению, разбудили и меня.
И что же это было такое, что вызвало это великое буйство? Кто сыграл роль Джебса? Всего лишь ветка ели, которая при порывах ветра касалась моего окна и билась своими сухими шишками по его створкам! С минуту я прислушивался с недоверием, но, определив нарушителя спокойствия, перевернулся и задремал, и вновь увидел сон, ещё более неприятный, чем раньше.
На этот раз я помнил, что лежу в дубовом чуланчике, и отчётливо слышал и порывистый ветер, и снежную бурю; слышал я также, как ветка ели повторяла свой дразнящий звук, но осознавал его реальную причину. Однако этот звук так сильно меня раздражал, что я решил, если это возможно, утихомирить ветку, и, как мне казалось, я поднялся и попытался открыть оконную створку. Крючок был впаян в скобу: это обстоятельство я приметил, ещё когда не спал, но забыл о нём. «Тем не менее, я должен это прекратить!» – проворчал я, стуча костяшками пальцев по стеклу и вытягивая руку, чтобы схватить назойливую ветку. Однако вместо неё я схватил чью-то маленькую, холодную, как лёд, ручку!
Сгустившийся ужас ночного кошмара охватил меня: я пытался высвободить свою руку, но та ручка вцепилась в неё, и раздался наигрустнейший, рыдаюший голос:
– Впусти меня… впусти меня!
– Кто ты? – спросил я, сопротивляясь и стараясь высвободиться.
– Кэтрин Линтон, – ответил дрожащий голос. – И почему это я услышал Линтон? Я же в двадцать раз больше прочёл Эрншо, чем Линтон. – Я пришла домой. Я заблудилась в вересковой пустоши!
Когда звучали эти слова, я смутно различал детское личико, заглядывавшее в окно. Ужас сделал меня жестоким: поняв, что попытки отбросить от себя это существо бесполезны, я притянул его запястье к краю разбитой рамы и начал водить им тудя-сюда, пока не полилась кровь и не залила мне всё белье на кровати. Но голос всё продолжал стенать: «Впусти меня!» – и цепкая хватка не ослабевала, отчего я едва не сходил с ума от страха.
– Как я могу вас впустить, – проговорил я наконец. – Отпустите меня сначала, если хотите, чтобы я вас впустил!
Пальцы ослабли, я выдернул свою руку через отверстие в окне и поспешно выложил около него пирамиду из книг и заткнул уши, чтобы до них больше не доходила горестная мольба. Мне показалось, что я зажимал их так четверть часа, однако в тот же миг, как я разжал руки, продолжились прежние горькие стенания!
– Убирайся! – закричал я. – Никогда я не впущу тебя сюда, проси хоть двадцать лет.
– Двадцать лет, – причитал голос, – вот уже двадцать лет, как я бездомная!
При этих словах кто-то стал скрестись снаружи, и груда книг сдвинулась, словно её оттуда подтолкнули.
Я попытался вскочить, но не мог пошевелить ни одним членом, тогда, вне себя от страха, я громко закричал.
К своему ужасу я обнаружил, что крик мой был далеко не из приятных: к двери моей комнаты приблизились быстрые шаги, чья-то сильная рука с размаху распахнула дверь, и через квадратные отверстия над кроватью проник мерцающий свет. Я сел, содрогаясь и вытирая со лба испарину. Вторгшийся, казалось, колебался и что-то бормотал про себя.
Наконец, он проговорил полушёпотом, явно не надеясь на ответ:
– Есть там кто-нибудь?
Я посчитал, что лучше сознаться в том, что здесь, так как узнал голос Хитклиффа и побоялся, что он продолжит поиски, если я не отвечу.
С этим намерением я повернулся и открыл створку. Не скоро я забуду тот эффект, которые произвело моё действие.
Хитклифф стоял около входа, в рубашке и брюках, со свечой, капающей ему на пальцы, и лицо его было таким же белым, как и стена за ним. Скрип дуба подействовал на него как электрический шок: свеча выскочила из его руки и отлетела почти на несколько футов, а смятение его было столь велико, что он с трудом смог поднять свечу.
– Это всего лишь ваш гость, сэр, – отозвался я, желая избавить его от дальнейшего унижения, вызванного проявлением трусости. – Я на беду закричал во сне, всё из-за напугавшего меня кошмара. Сожалею, что я вас потревожил.
– Ох, бес вас попутал, мистер Локвуд! Жаль, что вы вообще… – начал мой гость, устанавливая свечу на стуле, так как понял, что не может её удержать. – Да и кто же проводил вас в эту комнату? – продолжал он, впиваясь ногтями в собственные ладони и стискивая зубы, чтобы подавить судороги. – Так кто же это? Хорошо бы сейчас же вышвырнуть его вон из дома!
– Это служанка Зилла, – ответил я, спрыгивая на пол и поспешно оправляя одежду. – И я не буду возражать, если вы это сделаете, мистер Хитклифф. Она ещё как это заслужила. Полагаю, за мой счёт она хотела получить новые доказательства того, что место это часто посещают призраки. Ну да, так оно и есть – просто кишит призраками и гоблинами! У вас есть все основания, чтобы его прикрыть, я вас заверяю. Никто не поблагодарит вас за отдых в таком прибежище!
– Что вы хотите этим сказать? – спросил Хитклифф. Да и что вы вообще делаете? Ложитель и доспите уже ночь, раз уж вы здесь оказались. Только, Бога ради, не повторяйте этот ужасный крик. Так кричат только когда перерезают горло.
– Если бы эта маленькая злодейка залезла в окно, она бы, вероятно, меня задушила, – заметил я. – Я не собираюсь вновь выносить преследования ваших гостеприимных предков. Не был ли преподобный Джейбс Брэндерхэм вашим рордственником по материнской линии? А эта дерзкая девчонка, Кэтрин Линтон, или Эрншо, или как там ещё её называли, – её, должно быть, принесли феи, эту маленькую злодейку. Она рассказала мне, что вот уже двадцать лет бродит по этой земле. И не сомневаюсь, это ей послано наказание за смертные грехи!
Стоило мне произнести эти слова, как я вспомнил о связи имён Хитклиффа и Кэтрин в той книге, связь, которая полностью ускользнула из моей памяти и только теперь неожиданно всплыла. Я вспыхнул от собственной опрометчивости, однако не подавая виду, что оскорбительность высказывания дошла до моего сознания, поторопился добавить:
– По правде говоря, сэр, первую часть ночи я провёл (тут я прервал себя на полуслове, так как чуть было не сказал: «изучая эти старые книги», – но тогда это означало бы, что я знаю не только, что там напечатано, но и что там написано, а потому я поправил себя и продолжал), читая нацарапанные на подоконнике имена. Монотонное занятие, и я рассчитывал, что оно нагонит на меня сон, всё равно что счёт или…
– Что это вы себе позволяете, разговаривая со мной таким манером! – прокричал Хитклифф с дикарской страстностью. – И как вы смеете, под моим кровом?…Боже, он сошёл с ума, если говорит такое! – И он в бешенстве ударил себя по лбу.
Я не знал, осадить ли мне его за грубость или продолжать объясняться, но мне показалось, что он под таким сильным влиянием от случившегося, что я пожалел его и продолжил рассказ о своих снах, уверяя, что никогда ранее не слышал имени «Кэтрин Линтон», но неоднократное его прочтение произвело впечатление. Оно-то и воплотилось в образ, стоило мне утратить контроль над своим воображением. Пока я говорил, Хитклифф постепенно отступал под укрытие над кроватью и, в конце концов, сел так, что оно полностью его закрывало. По его неровному, прерывающемуся дыханию я заключил, что он старается справиться с избытком сильных эмоций. Не желая показывать, что я понял его состояние, я довольно шумно продолжил приводить себя в порядок, потом посмотрел на часы и произнёс монолог о затянувшейся ночи:
– Еще нет и трёх часов! А я готов был поклясться, что уже шесть. Время здесь застывает: не сомневаюсь, что мы вчера разошлись на отдых в восемь!»
– Зимой всегда идём спать в девять, а встаём в четыре, – сказал хозяин, подавив стон, и, как я заключил по его тени, движеним руки смахнул слёзы с глаз. – Мистер Локвуд, – добавил он, – вы можете идти в мою комнату; если сойдёте вниз так рано, только всех переполошите. А с меня ваш ребяческий крик согнал весь сон к чёртовой матери.
– Да и с меня тоже, – ответил я. – Я похожу по саду, пока не рассветёт, и тогда уйду. А вам не придётся страшиться повторения подобного вторжения. Я вполне излечился от желания искать удовольствие в чьём-либо обществе, будь то в городе или в сельской местности. Разумному человеку довольно собственной компании.
– Прекрасная у вас компания! – пробормотал Хитклифф. – Берите свечу и идите, куда пожелаете. Я к вам сейчас присоединюсь. Однако держитесь подальше от двора: собаки не на цепи. Да и в доме… Юнона там всегда на страже, – так что вы можете только побродить по лестницам и коридорам. Но хватит, уходите! Я приду через две минуты!
Я подчинился, но только в одном: вышел из комнаты и остался тихо стоять, так как не знал, куда ведут эти узкие проходы. И тогда-то я стал невольным свидетелем одного из суеверий своего хозяина, что не вязалось с его очевидным здравым образом мыслей. Он забрался на кровать, рывком распахнул окно и, не в силах сдерживать себя, залился слезами. «Приди ко мне! Приди ко мне! – взывал он, рыдая. – Приди же, Кэти! Ох, ну приди хоть ещё разок! О, сокровище сердца моего! Услышь меня хоть на этот раз, Кэтрин!». Призрак продемонстрировал свойственное призракам непостоянство: не подал никаких признаков своего существования; только ветер и метель, завывая, ворвались внутрь, проникли даже туда, где я стоял, и задули свечу.
В этом водовороте горя, сопровождавшем его стенания, было столько страдания, что сочувствие заставило меня признать ошибку, которуя я совершил, оставшись здесь. Я удалился, злой на себя за то, что всё услышал, и раздосадованный, ибо связанный с этим мой глупый ночной кошмар стал причиной таких страданий, хотя причина их и была вне моего понимания.
Я осторожно спустился по лестнице и остановился в расположенной в задней части дома кухне, где в отблесках огня сгреб в обшую кучку непотухшие угли, что позволило мне заново зажечь свечу. Ничто не шевелилось, кроме полосатого серого кота, который вылез из золы и приветствовал меня недовольным мяуканьем.
