Мне пришло на ум, что, коль скоро я пригнал сюда тучу, то обязан предпринять все усилия, чтобы её развеять. Не могли же они каждый день сидеть с таким мрачным и неприступным видом; да и какими бы скверными характерами они ни обладали, невозможно всё время носить на своём лице выражение вселенской скорби.
– Как это странно, – начал я в паузе после выпитой первой чашкой и полученной второй, – как странно, что традиции могут формировать вкусы и образ мысли: многие даже не могли бы представить себе, что при такой жизни, как ведёте вы, мистер Хитклифф, в полнейшей изоляции от мира, может существовать счастье. Однако я осмелюсь заметить, что вы, в окружении семьи, с вашей любезной леди, чей гений витает и над вашим домом, и в вашем сердце…
– С моей любезной леди! – прервал он меня с почти что дьявольской усмешкой на лице. – И где же она, моя любезная леди?
– Я имею в виду миссис Хитклифф, вашу супругу.
– Ну да… вы думаете, что её дух занял место ангела-покровителя и стережёт богатства Грозового Перевала даже после того, как тело её нас покинуло. Так вы считаете?
Поняв, какую грубую ошибку совершил, я предпринял попытку её исправить. Можно было бы разглядеть, что у них слишком большая разница в возрасте, а потому маловероятно, что они муж и жена. Ему около сорока: это период расцвета внутренней энергии и ума, при котором мужчина едва ли будет тешить себя мыслью, что молодая девица выйдет за него замуж по любви. Такие мечты держат в запасе для утешения в преклонном возрасте. А ей – семнадцать на вид.
И тут меня осенило: «Этот шут рядом со мной, который хлебает чай из блюдца и ест хлеб немытыми руками, может быть её мужем и, конечно же, Хитклиффом младшим. Вот каковы последствия, когды ты решил похоронить себя заживо: она бросилась в объятия этого хама исключительно по той причине, что не имела представления о существовании личностей более приличных! Какая жалость! Мне нужно быть осторожным, чтобы не вызвать у неё сожаления о сделанном выборе».
Последняя мысль может показаться самонадеянной, но это не так. Мой сосед за столом поразил меня своим почти отталкивающим видом. О своей же привлекательности я знал из собственного опыта.
– Миссис Хитклифф – моя невестка, – заявид Хитклиф, подтверждая мой вывод. Он повернулся, когда это говорил, и посмотрел в её направлении. Это был взгляд ненависти, если только не допустить, что мышцы его лица, в отличие от таковых у других людей, не извращали само выражение лица, позволявшее трактовать язык его души.
– Ах, конечно, теперь я вижу: вы счастливый обладатель доброй феи, – заметил я, поворачиваясь к своему соседу.
Это было хуже всего предыдущего: молодой человек покраснел и сжал кулаки с явным намерением на меня наброситься. Но вскоре он совладал с собой и выпустил пар, издав злобное проклятие, выпущенное в мой адрес, на которое я, тем не менее, постарался не обратить внимания.
– Не везёт вам с догадками, сэр, – заметил хозяин. – Ни один из нас не наделён привилегией обладать прекрасной феей: её напарник мёртв. Я же сказал, что она моя невестка, а следовательно, она была в браке с моим сыном.
– А этот молодой человек…
– Конечно же, не мой сын.
Хитклифф вновь улыбнулся, как будто приписывать ему отцовство в отношении этого медведя было слишком смелой шуткой.
– Моё имя Гэртон Эрншо, – прорычал молодой человек, – и мой совет – относиться к нему с уважением!
– Я ни в коей мере не выказал неуважения, – заметил я в ответ, внутри посмеиваясь над тем, с каким достоинством он о себе заявил.
Он не отводил от меня глаз дольше, чем я решился смотреть на него в ответ; я опасался, что поддамся искушению либо надрать ему уши, либо выдать свою весёлость. Я почувствовал, что в этом приятном семейном кругу я явно не на своём месте. Мрачная, удушливая атмосфера этого места не просто лишала меня ощущения физического комфорта, но и подавляла. Я подумал, что прежде чем решиться прийти под этот кров в третий раз, нужно действовать с большей осторожностью.
С едой было покончено, однако никто не произнёс ни слова, чтобы продолжить общение, и я подошёл к окну проверить, что творится с погодой. Грустную картину я увидел: тёмнота ночи надвигалась преждевременно; небо смешалось с холмами в сильном круговороте ветра и не дающего продохнуть снега.
– Не думаю, что мне удастся добраться до дома без проводника, – не удержавшись, воскликнул я. – Дороги уже занесло; но даже если бы они не были под снегом, я едва бы смог что-то разглядеть на шаг впереди себя.
– Гэртон, загони-ка ту дюжину овец под навес сарая. Если оставить их так на ночь, всех заметёт. Да поставь заслонку, чтобы не вышли, – сказал Хитклифф.
– Что же мне делать? – продолжал я с поднимающемся во мне раздражением.
Ответа на мой вопрос не последовало. Оглянувшись, я увидел только Джозефа, который нёс кашу для собак, и склонившуюся над огнём миссис Хитклифф, которая, развлекалась, зажигая спички, упавшие с каминной полки, после того как она водворяла жестяную банку с чаем на своё место. Первый из упомянутых, поставив свою ношу, обвёл критическим взглядом комнату и провозгласил надтреснутым голосом:
– Всё думаю, как это можно здесь бездельничать, да и похуже чего, когда все уж ушли! Да ты-то ноль, никто, и что с тобой говорить… никогда тебе не исправиться, а только к дьяволу тебе дорога, как и матери твоей до тебя!
Я подумал было, что этот образец красноречия относится ко мне и, разъярившись в должной степени, направился к негодяю с намерением вышвырнуть его за дверь. Однако миссис Хитклифф опередила меня своим ответом:
– Ты лицемерный старый клеветник! – ответила она. – Не боишься, что улетишь со всеми потрохами, если будешь поминать дьявола? Предупреждаю, попридержи язык и не провоцируй меня, или я попрошу, чтобы тебя забрали в качестве особой для меня любезности. Стой! Посмотри-ка сюда, Джозеф, – продолжала она, беря с полки большую тёмную книгу. – Покажу тебе, как я продвинулась в Черной Магии. Скоро я буду в ней чувствовать себя, как дома. Рыжая корова издохла не по случайности, да и твой ревматизм едва ли можно причислить к посланным тебе благам!
– Ох, злодейка! Злодейка! – выдохнуд старик. – Да убережёт нас Господь от зла!
– Нет, нечестивый! Ты – отверженный. Убирайся, или я задам тебе как следует! Я сделаю фигурки вас всех из воска и глины! И первый, кто перейдёт установленные мною границы… я даже не скажу, что с ним произойдёт… но сами увидите! Пошёл! Я на тебя смотрю!
Маленькая ведьма напустила глумливой злости в свои прекрасные глаза, и Джозеф, задрожав от неподдельного страха, поторопился прочь, молясь на ходу и повторяя: «злодейка». Я подумал, что её поведение было в некотором роде мрачной забавой, и теперь, когда мы остались одни, попытался привлечь её внимание к своему бедственному положению.
– Миссис Хитклифф, – убедительно начал я, – прошу извинить меня за беспокойство. Я осмелился предположить, это из-за вашего лица… я просто уверен, что вы не можете не быть добры сердцем. Укажите мне какие-то путеводные знаки, благодаря которым я смог бы найти дорогу домой. Я не имею больше представления, как туда добраться, равно как имели бы вы, понадобись вам добраться до Лондона!
– Идите той же дорогой, что и пришли, – ответила она, удобно устраиваясь в кресле со свечой и открывая большую книгу. – Совет короткий, но разумнее я ничего не могу подсказать.
– Что ж, если вы услышите, что меня, мёртвого, обнаружили в болоте или засыпанной снегом канаве, совесть не шепнёт вам, что это отчасти ваша вина?
– Отчего это? Я сопровождать вас не могу. Мне не позволено выходить за пределы сада.
– Вы сама! Я никогда бы не дошёл до того, чтобы просить вас выйти за порог дома в такой вечер ради моего удобства, – выкрикнул я. – Я хочу, чтобы вы объяснили мне, как идти, а не показывали мне дорогу; или убедили бы мистера Хитклиффа, чтобы он дал мне проводника.
– И кого же? Здесь только он сам, Эрншо, Зилла, Джозеф и я. Кого бы вы хотели взять?
– На ферме нет работников?
– Нет. Я назвала всех.
– То есть, из этого следует, что я буду вынужден здесь остаться.
– Этот вопрос вам придётся улаживать со своим хозяином. Я к этому не имею никакого отношения.
– Надеюсь, это послужит вам уроком: больше не станете бросаться путешествовать по этим холмам, – донёсся суровый голос Хитклиффа от входа в кухню. – А насчёт того, чтобы здесь остатьтся, так посетителей мне здесь размещать негде: так что, если останетесь, придётся вам разделить ложе с Гэртоном или Джозефом.
– Я могу поспать и на кресле в этой комнате, – ответил я.
– Нет-нет! Чужак он и есть чужак, будь он богат или беден. Это не по мне разрешать кому-то оставаться здесь без моего присмотра, – заявил этот невоспитанный негодяй.
Такое оскорбление положило конец моему терпению. Высказав своё негодование, я прошёл мимо него во двор, натолкнувшись в спешке на Эрншо. Было так темно, что я не видел, где выход, и, обходя всё вокруг, услышал ещё один образчик цивилизованного разговора этих людей друг с другом. Поначалу молодой человек, казалось, готов был принять мою сторону.
– Я пройду с ним до конца парка, – сказал он.
– В ад ты с ним пройдёшь, вот куда! – воскликнул его хозяин, или не хозяин, – уж не знаю, в каких отношениях они там были. – А кто будет следить за лошадьми, а?
– Жизнь человека важнее, чем оставить без присмотра лошадей на один вечер. Кто-то же должен пойти, – миссис Хитклифф произнесла это тихо и добрее, чем я ожилал.
– Тоже мне, раскомандовалась! – отозвался Гэртон. – Если ты так уж его зауважала, то лучше придержи язык.
– Тогда его призрак будет тебя преследовать, а мистер Хитклифф, я надеюсь, никогда больше не найдёт другого жильца, пока Грандж не превратится в руины, – резко ответила она.
– Слушайте, слушайте! Она их проклинает! [1 - Здесь Джозеф говорит на йоркширском диалекте: Hearken, hearken, shoo's cursing on 'em! (здесь и далее примечания переводчика)]– пробормотал Джозеф, мимо которого я проходил.
Я услышал его бормотание; он сидел недалеко и при свете фонаря доил корову. Я бесцеремонно выхватил у него фонарь и, прокричав, что пришлю его завтра назад, бросился к ближайшему боковому выходу.
– Хозяин, хозяин! Он утащил фонарь! – закричал старик, пустившись за мной в погоню. – Эй, Гнашер! Эй, собаки! Эй, Вулф! Держите его, держите!
Через открытую маленькую дверцу вылетели два огромных лохматых чудовища, и, нацелившись мне на горло, повалили меня на землю. Фонарь потух. Тем временем грубый хохот Хитклиффа и Гэртона добавили заключительный штрих к сцене моего гнева и унижения.
На моё счастье оказалось, что звери были более склонны поразмять лапы, повыть, да повилять хвостами, чем проглотить меня заживо. Однако моего воскрешения они бы не пережили, а потому я принуждён был лежать до тех пор, пока мои злобные хозяева не соизволят ко мне подойти.
После этого я без шляпы и дрожа от злости приказал злодеям дать мне выйти – пусть пеняют на себя, если задержат меня ещё хоть на минуту, – и отпустил им в ответ несколько бессвязных угроз, по безграничной своей злобе достойных короля Лира.
Результатом моего перевозбуждения стало обильное кровотечение из носа, но я всё же продолжал браниться, а Хитклифф – смеяться. Не знаю, чем бы закончилась эта сцена, не появись вовремя один человек, более рациональный, чем я, и более доброжелательный, чем потешавшиеся надо мной. Этим человеком оказалась Зулла, дородная женщина, которая вела хозяйство в доме; она наконец-то вышла и поинтересовалась, отчего весь этот шум. Она подумала, что кто-то из них применил ко мне силу, и, не решившись налететь на хозяина, обратила свою звучную артиллерию против молодого негодника.
– Ну вот, мистер Эрншо, – закричала она, – и что же теперь, снова за своё? Будем теперь убивать человека на пороге своего дома? Вижу я, не ужиться мне здесь. Только посмотрите, бедный парень, да он прямо задыхается! Ну-ну, нельзя вам так уходить. Идём, я вам пособлю. Вот сюда, тихонечко.
Говоря это, она внезапно выплеснула пинту ледяной воды прямо мне на шею и потащила меня на кухню. Мистер Хитклифф последовал за нами; его внезапное веселье быстро сменилось привычной для него мрачностью.
Я чувствовал себя ужасно: появилась сильная слабость и головокружение, что и вынудило меня остаться под этой кровлей на ночь. Хозяин приказал Зилле дать мне стакан бренди и отвести меня во внутреннюю комнату, и она, подчиняясь его приказаниям, выразила соболезнования относительно моего затруднительного положения, благодаря чему я до некоторой степени оправился. Она-то и проводила меня до кровати.
Глава III
Когда мы поднимались наверх, Зилла посоветовала мне спрятать свечу и не создавать шума, ибо у её хозяина имелись странные представления о той комнате, в которой она меня разместит: он всегда против того, чтобы там кто-либо располагался. Я спросил, в чем причина. Она ответила, что не знает, так как прожила здесь всего год или два, а здесь происходило так много странных вещей, что у неё и возможности не было полюбопытствовать.
Сам я, слишком ошеломлённый происходящим, тоже не проявил любопытства, закрыл за собой дверь и огляделся в поисках кровати.
Вся мебель в комнате состояла из комода для белья и большого сооружения из дуба с квадратными вырезами в верхней части, напоминающими окна экипажа. Приблизившись к этому сооружению, я заглянул внутрь и увидел, что это своего рода старомодная кушетка, очень удобно устроенная, чтобы у каждого члена семьи не возникало необходимости в отдельной комнате лично для себя. Фактически, сооружение это образовывало небольшой чуланчик, а выступ у окна служил в качестве стола.
Я отодвинул в стороны обшитые панелями боковые створки, вошёл внутрь со свечой, вновь задвинул створки и почувствовал себя в полной безопасности от бдительного взора Хитклиффа, да и других тоже.
В одном углу выступа, на который я поставил свечу, лежала стопка заплесневевших книг, а весь выступ был покрыт нацарапанными на краске надписями. Однако все эти надписи были ни чем иным, как одними и тем же именем, написанным разного вида буквами – большими и маленькими: Кэтрин Эрншо, затем меняющемся на Кэтрин Хитклифф, и потом на Кэтрин Линтон.
Я с вялым безразличием прислонился головой к окну, продолжая повторять: Кэтрин Ерншо… Хитклифф… Линтон, – пока мои глаза не закрылись. Однако они не отдохнули и пяти минут, как в темноте, столь же явственно, как призраки, начали высвечиваться белые буквы; в воздухе носились рои Кэтрин. Я заставил себя подняться, чтобы отогнать назойливое имя, и обнаружил, что моя свеча склонилась на одну из древних книг, и воздух наполнился запахом жжёной телячьей кожи.
Я поправил свечу и, чуствуя себя плохо под влиянием холода и продолжавшейся тошноты, уселся и разложил перед собой на коленях израненный том. Это было Евангелие, книга не толстая, с отвратительным затхлым запахом. На чистом листе в начале книги была надпись: «Кэтрин Эрншо, её книга» и стояла дата – около четверти века тому назад.
Я захлопнул книгу, потом взял вторую, третью, пока не осмотрел их все. У Кэтрен была отборная библиотека, а ветхое состояние, в котором она находилось, свидетельствовало о том, что книгами часто пользовались, хотя, зачастую, и не с законной целью: трудно было найти главу, избежавшую письменного комментария, или записи, похожей на комментарий, – ими был заполнен каждый клочок свободного пространства. В некоторых случаях это были продолжения к предложениям, в других частях они принимали форму регулярнного дневника, нацарапанного неоформившимся детским почерком. Вверху на дополнительной странице оказалась изумившая меня карикатура на моего друга Джозефа, показавшаяся мне настоящим шедевром при первом рассмотрении, – грубовато, но всё же сильно нарисованная. Во мне сразу же вспыхнул интерес к неизвестной Кэтрин, и я тотчас же принялся расшифровывать её выцветшие иероглифы.
«Ужасное воскресенье, – так начинался параграф снизу. – Как бы я хотела, чтобы отец снова был со мной. Хиндли – отвратительная замена, и он жесток с Хитклиффом… Х. и я – мы собираемся устроить бунт… Сегодня вечером сделаем первый решительный шаг.
Весь день шёл проливной дождь. Мы не смогли пойти в церковь, и потому Джозефу пришлось собрать нас на чердаке, и пока Хиндли и его жена удобно устроились в креслах у камина (могу поручиться, что они делали всё, что угодно, кроме чтения Библии), Хитклиффу, мне и ещё одному несчастному мальчику из крестьянских была дана команда взять молитвенники и подняться наверх. Нас посадили в ряд на мешке с кукурузой; мы стонали и дрожали, и надеялись, что Джозеф тоже будет дрожать, и по этой причине, возможно, не продержит нас там долго, и себя ради, устроит нам короткую проповедь. Тщетно надеялись! Служба длилась ровно три часа, и всё же мой брат, увидев, как мы спускаемся, имел наглость заявить: «Что? Уже всё?» Раньше в воскресные вечера нам разрешали играть, если мы не очень шумели; теперь же достаточно было тихонько засмеяться, чтобы нас всех поставили в угол.
«Вы забыли, что здесь есть хозяин, – говорит этот тиран. – Первого же, кто выведет меня из себя, я просто уничтожу. Я требую умеренности во всём и тишины. О чёрт! Это ты сделал? Фрэнсис, оттаской его за волосы, как будешь проходить мимо: я слышал, как он щёлкнул пальцами. За волосы Фрэнсис оттаскала от всей души, а потом пошла и уселась к мужу на колени, и так они сидели часами, как два голубка, целуясь и говоря друг други всякие глупости, – такой болтовни стоило бы постыдиться. Мы устроились поудобнее в арке под туалетным столиком. И стоило мне связать вместе наши фартуки и подвесить их вместо занавески, как вошёл Джозеф, который вернулся после осмотра конюшни. Он сорвал мои занавески, надрал мне уши и прорычал:
– Да только как хозяина похоронили, да суббота ещё не прошла, и проповедь ещё не затихла, а вы уж хулиганите! Постыдитесь! Сядьте, книжки хорошие возьмите, да и почитайте! Сядьте и о душах ваших подумайте!
Говоря это, он заставил нас занять такое положение, чтобы тусклый отсвет огня освещал нам тот хлам, что он нам подсунул. Вынести такое занятие я не могла. Взяв свой выцветший том за застёжку, я швырнула его в собачью конуру и поклялась, что ненавижу эту книгу. Хитклифф забросил свою туда же. Что за шум тогда поднялся!
– Мистер Хиндли! – закричал наш капеллан. – Мистер, идите сюда! Мисс Кэти оторвала корешок от «Шлема спасения», а Хитклифф своей лапой наступил на первую часть «Широкого пути к разрушению»![2 - Фраза «широкий путь к разрушению» является метафорой, часто встречающейся в религиозных и философских текстах, особенно в христианстве. Она противопоставляется «узкому пути» или «узким вратам», ведущим к спасению или истине.] И как это вы допускаете, чтобы они и дальше шли таким манером. Эх! Старый-то хозяин выпорол бы их как следует, да его уж нет!
Хиндли поспешно вскочил со своего райского местечка у камина и, схватив Хитклиффа за воротник, а меня за руку, поволок нас обоих в конец кухни, где – в чём нас клятвенно заверил Джозеф – нас достанет «старый Ник», и это так же точно, как то, что мы живы.[3 - Старый Ник – неформальный термин, характерный для Британии, обозначающий дьявола или сатану.] Утешененные таким образом, мы стали, каждый по отдельности, искать свой уголок, чтобы ждать его пришествия.
Я достала с полки эту книжку и банку с чернилами, и распахнула входную дверь, чтобы на меня падал свет, и заняла время тем, что писала, но моему приятелю не терпелось, и он высказал предложение, чтобы мы стащили плащ молочницы и отправились бродить под ним, как под прикрытием, по вересковой пустоши. Соблазнительное предложение; и тогда, если придёт этот сердитый старик, он, может, и вправду поверит, что его пророчество сбылось. А нам под дождём не будет холоднее и хуже, чем здесь».
* * * * * *
Думаю, Кэтрин осуществила свой план, так как следующее предложение уже было на другую тему: она заливалась слезами.
«Никогда не думала, что Хиндли заставит меня так плакать, – писала она. – Голова так болит, что не могу оторвать её от подушки, и всё же я не могу об этом не написать. Бедный Хитклифф! Хиндли назвал его бродягой и больше не разрешает ему ни сидеть с нами, ни есть с нами вместе. Он ещё говорит, что я не должна с ним вместе играть, и грозится выгнать его из дома, если мы нарушим его запреты. Он обвинял нашего отца (да как он посмел?) в том, что он слишком много позволял Х., и говорит, что поставит его на место…»
* * * * * *
Моя голова начала сонно клониться над выцветшей страницей, глаза переходили с печатного текста на письменный. Я видел название в красном орнаменте: «Не до семи раз, но до семижды семидесяти, и первое из семидесяти первых» [4 - Здесь строка из Библии, из «Притчи о непрощающем»; Евангелие от Матфея, 18:22.], «Благочестивые рассуждения преподобного Джебса Брэндерхэма, произнесённые в Джиммерденской церкви». Однако стараясь в полусне заставить себя уразуметь, что имел Джебс Брэндерхэм сказать по данному поводу, я опустился на кровать и окончательно заснул. Увы, вот каков результат плохого чая и плохого характера! Иначе что бы ещё заставило меня провести такую ужасную ночь? С тех пор, как у меня обнаружилась способность к страданию, я не помню такой ночи, которая могла бы сравниться с этой.
Сон начал сниться мне уже до того, как я перестал осознавать, где нахожусь. Мне снилось, что уже утро, и я отправляюсь домой с Джозефом в качестве проводника. На дороге, по которой мы идём, лежит снег глубиной в ярд, мы продвигаемся с трудом, и мой напарник изводит меня постоянными упрёками, что я не принёс посох паломника. Он говорит мне, что без посоха я никогда не смогу добраться до дома и хвастливо размахивает дубиной с тяжёлым набалдашником, которая, как я понимаю, посохом и называется.
В какой-то момент мне кажется абсурдным, что мне необходимо такое оружие, чтобы добраться до места моего проживания. Но потом моё сознание озаряет новая мысль: я иду не туда, а мы проделываем этот путь, чтобы услышать известную проповедь знаменитого Джебса Брэндерхэма, отрывок из «До семижды семидесяти», и что либо Джозеф, либо проповедник, либо я совершил «Первое из семидесяти первых», и мы будем публично разоблачены и отлучены от церкви.
Мы пришли в церковь. Я действительно проходил мимо неё во время прогулок; она располагается в ложбине, между двумя холмами. В этой ложбине есть возвышенное место, рядом с болотом, торфянистая влажность которого отвечает цали бальзамирования немногочисленных трупов, там захороненных. Крыша до сих пор сохранилась в целостности, но так как ежегодное жалованье священника составляет всего двадцать фунтов в год, а на дом его из двух комнат стремительно надвигается угроза сократитья до одной, ни один священнослужитель не хочет брать на себя обязанности пастора, в особенности ещё по той причине, что, судя по последним сообщениям, здешняя паства скорее даст ему умереть с голоду, чем увеличит его доходы, добавив хоть бы и пенни из своего кармана. Однако в моём сне у Джебса была многочисленная и внимательная паства, и он проповедовал… О, Боже! Что это была за проповедь! Она делилась на четыреста девяносто частей, каждая из которых равна была обычному обращению с кафедры, и в каждой обсуждался отдельный грех. Где он их столько нашёл, я не могу сказать. У него была особая манера интерпретации фраз, и казалось, что каждый прихожанин должен был согрешить в той или иной манере. Грехи были очень необычного характера: странные проступки, о которых я раньше даже и представления не имел.
О, как же я утомился. Как я терзался, зевал, клевал носом и снова приходил в себя! Как я щипал и колол себя, и тёр глаза, и вставал, и садился вновь, и толкал в бок Джозефа, чтобы он сказал мне, кончится ли это когда-нибудь. Мне суждено было прослушать всё. Наконец он дошёл до «Первого из семидесяти первых». На этом месте на меня снизошло внезапное вдохновение; меня так и подмывало – я поднялся и заявил, что Джебс Брэндерхэм повинен в таком грехе, каковой прощать не обязан ни один христианин.
– Сэр, – воскликнул я, – сидя здесь, в этих четырёх стенах, я за один раз вынес и простил четыреста девяносто частей вашей проповеди. Семьюдесятью семь раз я сдёргивал с себя шляпу и готов уже был уйти, и семьюдесятью семь раз вы, ничему не сообразно, принужнали меня сесть на место. Четыреста девяносто первая часть – это уж слишком. Братья-мученики, хватайте его! Тащите вниз, сотрите его в прах, так чтобы и духу его не осталось в этих местах!
– Так этот человек – ты! – закричал, опершись на подушку, Джебс, после торжественной паузы. Семьюдесятью семь раз ты искажал свой образ зевотой, семьюднсятью семь раз успокаивал я свою душу: вот она, слабость человеческая, и её тоже можно простить! Но тут дошли мы до Первого из Семидесяти Первых. Братья, приводите приговор в исполнение, как предписано. Все Его праведники удостаиваются такой чести!
После таких заключительных слов все собравшиеся, подняв свои пилигримские посохи, бросились ко мне и окружили кольцом; я же, не имея оружия, чтобы защищаться, попытался завладеть оружием Джозефа, сцепился с ним, так как он был ко мне ближе других и оказался самым свирепым моим противником. Всё слилось в одну кучу, некоторые дубинки скрестились; удары, нацеленные на меня, посыпались на другие головы. Вскоре вся церковь огласилась звуками ударов и контрударов: каждый поднял руку на своего же соседа, а Брэндерхэм, не желая оставаться в стороне, выказывал своё рвение громким стуком, ударяя по доскам кафедры, которые отвечали на этот стук так удачно, что, в конце концов, к моему невыразимому облегчению, разбудили и меня.
И что же это было такое, что вызвало это великое буйство? Кто сыграл роль Джебса? Всего лишь ветка ели, которая при порывах ветра касалась моего окна и билась своими сухими шишками по его створкам! С минуту я прислушивался с недоверием, но, определив нарушителя спокойствия, перевернулся и задремал, и вновь увидел сон, ещё более неприятный, чем раньше.
На этот раз я помнил, что лежу в дубовом чуланчике, и отчётливо слышал и порывистый ветер, и снежную бурю; слышал я также, как ветка ели повторяла свой дразнящий звук, но осознавал его реальную причину. Однако этот звук так сильно меня раздражал, что я решил, если это возможно, утихомирить ветку, и, как мне казалось, я поднялся и попытался открыть оконную створку. Крючок был впаян в скобу: это обстоятельство я приметил, ещё когда не спал, но забыл о нём. «Тем не менее, я должен это прекратить!» – проворчал я, стуча костяшками пальцев по стеклу и вытягивая руку, чтобы схватить назойливую ветку. Однако вместо неё я схватил чью-то маленькую, холодную, как лёд, ручку!
Сгустившийся ужас ночного кошмара охватил меня: я пытался высвободить свою руку, но та ручка вцепилась в неё, и раздался наигрустнейший, рыдаюший голос:
– Впусти меня… впусти меня!
– Кто ты? – спросил я, сопротивляясь и стараясь высвободиться.
– Кэтрин Линтон, – ответил дрожащий голос. – И почему это я услышал Линтон? Я же в двадцать раз больше прочёл Эрншо, чем Линтон. – Я пришла домой. Я заблудилась в вересковой пустоши!
Когда звучали эти слова, я смутно различал детское личико, заглядывавшее в окно. Ужас сделал меня жестоким: поняв, что попытки отбросить от себя это существо бесполезны, я притянул его запястье к краю разбитой рамы и начал водить им тудя-сюда, пока не полилась кровь и не залила мне всё белье на кровати. Но голос всё продолжал стенать: «Впусти меня!» – и цепкая хватка не ослабевала, отчего я едва не сходил с ума от страха.
– Как я могу вас впустить, – проговорил я наконец. – Отпустите меня сначала, если хотите, чтобы я вас впустил!
Пальцы ослабли, я выдернул свою руку через отверстие в окне и поспешно выложил около него пирамиду из книг и заткнул уши, чтобы до них больше не доходила горестная мольба. Мне показалось, что я зажимал их так четверть часа, однако в тот же миг, как я разжал руки, продолжились прежние горькие стенания!
– Убирайся! – закричал я. – Никогда я не впущу тебя сюда, проси хоть двадцать лет.
– Двадцать лет, – причитал голос, – вот уже двадцать лет, как я бездомная!
