Две скамьи полукруглой формы окружали почти весь камин; я растянулся на одной из них, а Котофеич взобрался на другую. Прежде чем кто-либо нарушил наше уединение, мы оба начали клевать носом, но потом этим нарушителем оказался Джозеф, который зашаркал нагами по деревянной лестнице, уходившей через люк на крышу, – думаю, это был выход на чердак. Он бросил злобный взгляд на небольшое пламя, которому я позволил разыграться в очаге, прогнал кота с его возвышения, и, водрузив на свободное место собственную персону, приступил к процедуре набивания табаком трёхдюймовой трубки. Мое присутствие в его святилище, очевидно, оценивалось как явление слишком постыдное, чтобы его отмечать. Не говоря ни слова, он раскурил трубку и, скрестив руки на груди, стал ею попыхивать. Я дал ему спокойно насладиться такой роскошью. Выпустив последнее кольцо дыма и сделав глубокий вздох, он поднялся и удалился так же торжественно, как и пришёл.
Затем порог был преодолён с более упругой поступью, и я уж было открыл рот, чтобы сказать «доброе утро», но тут же закрыл его снова, на издав приветствия, так как свою утреннию молитву sotto voce [5] произнёс Гэртон Эрншо: он разразился серией проклятий, направленных против каждого предмета, до которого дотрагивался, пока рылся в углу, отыскивая лопату или совок, чтобы расчистить заносы. Он бросил на меня взгляд через спинку скамьи и раздул ноздри, однако мысль обменяться со мной парой слов не пришла ему в голову ровно так же, как идея поприветствовать кота. Из его приготовлений я заключил, что выход разрешён, и, оставив мою жётскую скамью, сделал движение, готовый последовать за ним. Он это заметил, и ткнул концом лопаты в другую, внутреннюю дверь, подтверждая невоспроизводимым звуком, что именно туда я должен пойти, если намерен изменить своё местоположение.
Открыв эту дверь, я увидел, что женщины уже на ногах: Зилла с помощью огромных воздуходувных мехов раздувала огонь в печи, а миссис Хитклифф, стоя на коленях у очага, в отсветах огня читала книгу. Она заслоняла глаза рукой от жара печи и, казалось, поглощена была своим занятием, отрываясь от него только чтобы пожурить служанку, когда та посыпала её градом искр, или чтобы отогнать собаку, которая время от времени слишком настойчиво совала нос ей в лицо. К своему удивлению, я увидел там и Хитклиффа. Он стоял у огня, ко мне спиной, только что закончив грозную сцену с Зиллой. Эта последняя то и дело прерывала свою работу и, схватившись за край фартука, с негодованием кряхтела.
– А ты, никчемная… – выкрикнул он, повернувшись к невестке, когда я вошёл. Он использовал слово довольно безобидное, типа утка или овца, но обычно вместо него ставят многоточие. – Опять ты со своими штучками! Остальные-то все свой хлеб зарабатывают, только ты живешь из милости! Убери свой хлам и найди, чем заняться. Ты ещё заплатишь мне за это несчастье постоянно иметь тебя перед глазами. Слышишь меня, проклятая негодница?
– Я уберу свой хлам, потому что вы всё равно меня заставите, если я откажусь, – ответила молодая леди, закрывая книгу и бросая её на стул. – Но делать я ничего не стану, кроме того, что захочу, даже если у вас язык отсохнет из-за проклятий!
Хитклифф поднял руку, и говорившая, видимо, знакомая с весом этой руки, отпрыгнула на безопасную дистанцию. Не имея желания развлекаться, наблюдая эту схватку кошки с собакой, я поспешно выступил вперёд, как будто очень хотел согреться от очага, и не показывая, что знаю, какой спор я прервал. Каждый из них нашёл способ удержаться от дальнейших выпадов: Хитклифф засунул кулаки в карманы – подальше от соблазна; миссис Хитклифф скривила губы и, отойдя, уселась на сиденье подальше, где сдержала своё слово, разыгрывая из себя роль статуи всё то время, пока я там оставался. А это продлилось недолго. Я отклонил их предложение разделить с ними завтрак и с первым проблеском рассвета воспользовался возможностью сбежать на свежий воздух, теперь чистый и спокойный, и холодный, как неосязаемый лёд.
Но только я дошёл до конца сада, как хозяин окликнул меня, приказав остановиться, и предложил проводить меня через вересковую пустошь. Хорошо, что он это сделал, так как весь склон холма являл собой волнистый белый океан; его подъёмы и впадины не указывали на соответственные позвышения и углубления на земле: многие ямы были заполнены снегом до краёв, и вся череда холмов, как и отмеченные мной углубления, стёрлись с той картины, которую я вчера по пути сюда запечатлел в своём сознании. Тогда я отметил на одной стороне дороги череду прямостоящих камней, продолжающуюся по всей длине пустоши: они были поставлены и обмазаны известью, чтобы служить указателем в темноте, а также во время снегопада, как сегодняшний, который смешивает всё под одно – и глубокие болота с двух сторон, и твёрдую тропу. Однако кроме грязных точек, показывающихся то здесь, то там, все следы существования этих вех исчезли, по причине чего мой компаньон считал необходимым часто предупреждать меня, направляя то направо, то налево, и делал это, когда мне казалось, что я верно следую по извилинам дороги.
Мы редко обменивались словами, и у входа в парк Трашкрос Грандж он остановился и сказал, что дальше я не заблужусь. На прощание мы лишь торопливо раскланялись, а затем я рванулся вперёд, полагаясь на собственные ресурсы, ибо в доме превратника ещё не было жильцов. Расстояние от ворот до особняка две мили; мне же, блуждающему среди деревьев и проваливающемуся по шею в снегу, удалось увеличить его до четырёх; оценить эти трудности может только тот, кто сам попадал в такое положение. В любом случае, каковы бы ни были мои блуждания, часы пробили двенадцать, и я вошёл в дом, а это указало, что на каждую милю обычного пути от Грозового Перевала я потратил ровно час.
Экономка и её спутники бросились меня приветствовать, громко крича, что они уж совсем отчаялись: они пришли к заключению, что я погиб прошлой ночью, и думали, как им теперь отправиться на поиск моих останков. Я попросил их успокоиться, ведь теперь они увидели, что я вернулся, и, промерзший до самых костей, потащился наверх. Переодевшись в сухую одежду и походив взад-вперёд минут тридцать-сорок, я разогрелся естественным образом, и, слабый как котёнок, спустился в кабинет. Видимо, я был слишком слаб, чтобы получать удовольствие от весёлого огня и дымящегося кофе, который служанка приготовила для моего восстановления.
Глава IV
Все мы держим нос по ветру! Даже я, тот, у кого было намерение оставаться независимым от всяких социальных контактов и кто благодарил звёзды за то, что они осветили мне место, где таковые были почти что неосуществимы, даже я, слабый негодник, поборовшись до сумерек с упадком духа и одиночеством, в конце концов был принуждён спустить свои знамёна и под предлогом получения информации, необходимой для моего здесь пребывания, попросить миссис Дин, которая принесла мне ужин, посидеть со мной, пока я ем. Я искренне надеялся, что она, как и бывает в таких случаях, будет пересказывать обычные сплетни и либо вызовет у меня интерес, либо вгонит меня в сон своими рассказами.
– Вы здесь прожили значительную часть времени, – начал я. – Вы говорили, кажется, лет шестнадцать?
– Восемнадцать, сэр. Я приехала сюда, когда госпожа вышла замуж, чтобы ей прислуживать, а после того, как она умерла, хазяин оставил меня в качестве экономки.
– Надо же!
Последовала пауза. Я начал опасаться, что она вовсе не сплетница, и готова рассказывать только о своих собственных делах, которые мало меня интересовали. Однако оценив ситуацию, она, уперев кулачки в колени, с туманом задумчивости на румяном лице изрекла:
– Ах, с тех пор всё так изменилось!
– Да, – заметил я. – Полагаю, вы видели много перемен?
– Да, и бед тоже много повидала, – сказала она.
«Вот, теперь я переведу разговор на семью моего хозяина, – подумал я про себя. – Подходящее начало! И эта милая девушка-вдова, хотелось бы мне узнать её историю: отсюда ли она или, что более вероятно, уроженка из дальних мест, которую indigenae не признают за свою.[6] С таким намерением я спросил миссис Дин, почему Хитклифф сдает Трашкросс Грандж и предпочитает жить в таких условиях и в таком месте, которые намного хуже, чем здесь.
– Он что, не настолько богат, чтобы поддерживать поместье в хорошем состоянии? – поинтересовался я.
– Он богат, сэр, – возразила она. – Денег у него полно, хоть и никто не знает сколько, да каждый год их всё больше. Да-да, он настолько богат, что мог бы жить в доме гораздо лучше этого, но он довольно… скуповат, что ли. А даже если бы он и переселился в Трашкросс Грандж, стоит ему услышать, что есть хороший жилец, он уж так устроен, что не упустил бы шанса получить ещё несколько сотен. Странно, какими жадными бывают люди, если у них никого нет на всём свете!
– Но у него, кажется, был сын?
– Да, был сын. Но умер.
– А эта молодая леди, миссис Хитклифф, его вдова?
– Да.
– Откуда она родом?
– Ах, сэр, она дочь моего покойного хозяина. Её девичье имя – Кэтрин Линтон. Я нянчила её, бедняжку! Как бы мне хотелось, чтобы мистер Хитклифф сюда переехал, и мы тогда снова смогли бы быть вместе.
– Что? Кэтрин Линтон? – воскликнул я в изумлении. Однако после минутного раздумья я понял, что это не могла быть Кэтрин, явившаяся мне в виде призрака. – Так значит, – заключил я, – имя моего предшественника было Линтон?
– Да.
– А кто же этот Эрншо? Гэртон Эрншо, который живёт с мистером Хитклиффом? Они родственники?
– Нет. Он племянник покойной миссис Линтон.
– Значит, кузен молодой леди?
– Да, и её муж тоже был её кузеном. Один со стороны матери, другой со стороны отца. Хитклифф был женат на сестре мистера Линтона.
– Я видел, что на Грозовом Перевале над входной дверью вырезано «Эрншо». Это старинный род?
– Очень старинный, сэр. И Гэртон – последний из них, так же, как мисс Кэти – из нас, я имею в виду Линтонов. Вы были на Грозовом Перевале? Простите, что спрашиваю, но мне бы хотелось услышать, как она там!
– Миссис Хитклифф? Выглядит очень хорошо, очень мила. Хотя не думаю, что очень счастлива.
– О, Боже, и не удивительно! А как вам понравился хозяин?
– Довольно резкий человек, миссис Дин. Разве не так?
– Резкий, как острие пилы, и твёрдый, как камень. Чем меньше с ним связываться, тем лучше.
– Должно быть, в жизни у него были всякие передряги, что он стал таким скрягой. Вы знаете что-нибудь из истории его жизни?
– Да он ненормальный, сэр… а я знаю о нём всё. Не знаю только, где он родился и кто его родители, и откуда он взял деньги в самом начале. А Гэртона выбросили как неоперившегося птенца! Несчастный парень, единственный во всей округе, кто не догадывается, как его обманули.
– Что ж, миссис Дин, вы сделаете доброе дело, если расскажете мне кое-что о моих соседях: я чувствую, что не успокоюсь, если пойду так спать. Уж будьте так любезны, посидите со мной часок и поговорите.
– О, сэр, конечно! Я только принесу своё шитьё, а потом останусь здесь так долго, как вы только пожелаете. Однако вы простудились: я вижу, как вы дрожите. Вам нужно поесть немного горячей овсянки, чтобы прогнать озноб.
Достойная женщина торопливо вышла, а я подсел ближе к огню; голова моя горела, а всё тело бил озноб. Кроме того, я был перевозбуждён, на пике нервного напряжения совсем плохо соображал. По этой причине я испытывал не то чтобы неудобство, но некоторое опасение (оно не прошло и сейчас) из-за событий дня сегодняшнего и вчерашнего.
Миссис Дин вскоре вернулась с дымящейся миской и корзинкой с шитьём, и, поставив первую на камин, придвинула своё кресло, явно довольная, что я столь общителен.
* * * *
Перед тем, как я приехала жить сюда, – начала она, не ожидая приглашения, – я почти всегда жила на Грозовом Перевале. Это потому, что моя мать нянчила мистера Хиндли Эрншо, который был отцом Гэртона, и я привыкла играть вместе с детьми. К тому же я исполняла разные поручения, помогала заготавливать сено и ходила по ферме, готовая сделать всё, о чем бы меня ни попросили.
Одним прекрасным летним утром – это было время начала жатвы, как я помню, – мистер Эрншо, старый хозяин, спустился вниз, одетый для путешествия. Объяснив Джозефу, что нужно сделать за день, он обернулся к Хиндли, Кэт и ко мне (потому что я сидела вместе с ними и ела овсяную кашу) и сказал: «Ну что, мой красавец, я сегодня отправляюсь в Ливерпуль. Что тебе принести? Можешь выбрать, что хочешь – только небольшое, так как я иду пешком туда и обратно, шестьдесят миль в каждый конец, – путь не близкий!». Хиндли попросил скрипку, а потом он спросил мисс Кэт – ей тогда едва шесть лет исполнилось, но она могла ездить верхом на любой лошади из конюшни, – и она выбрала кнут. Меня он тоже не забыл, ибо сердце у него было доброе, хотя временами он и бывал суров. Он пообещал принести мне полный карман яблок и груш, а потом поцеловал детей, попрощался и отправился в путь.
Три дня его отсутствия показались нам очень долгим сроком, и маленькая Кэти всё время спрашивала, когда же он вернётся домой. Миссис Эрншо ожидала его к ужину на третий день, и ужин час за часом откладывали, а он всё не появлялся, так что дети уж устали выбегать к воротам и смотреть. Потом стемнело, и пора было бы уложить детей спать, но они грустно упрашивали, чтобы им разрешили не ложиться. И вот, часов около одиннадцати, задвижка тихонько поднялась, и зашёл хозяин. Смеясь и охая, он упал в кресло и приказал им всем отойти, потому что был он едва жив, – больше такой путь он не проделал бы и за три королевства.
– Да хоть бы меня и исхлестали до смерти – всё одно бы не пошёл! – добавил он, открывая своё пальто, которое держал смотанным в руках. – Смотри, жена! За всю свою жизнь, никогда такого со мной не случалось; а всё ж ты должна принять его как дар Божий, хоть он и чёрен, словно послан дьяволом.
Мы все встали вокруг него, и я, заглянув через голову Кэти, увидела грязного черноволосого ребёнка в лохмотьях. Он был достаточно взрослым, чтобы ходить и говорить, ибо, судя по лицу, выглядел старше Кэти. Однако когда его поставили на ноги, он только смотрел по сторонам и всё повторял какую-то тарабарщину, которую никто не мог разобрать.
Я была напугана, а миссис Эрншо готова была выбросить его за дверь: она и вправду взвилась, спрашивая мужа, как мог он принести в дом этого цыганёнка, когда у них есть собственные дети, которых надо кормить и оберегать. И что он сабирается с ним делать? Уж не сошёл ли он с ума? Хозяин старался объяснить, что произошло, но, будучи полумёртвым от усталости, он, среди брани жены, мог только рассказать, как увидел этого голодного бездомного ребёнка, который ничего не соображал, на улицах Ливерпуля, как он подобрал его и стал расспрашивать, чей он. Ни одна живая душа не знала, откуда он и чей, а так как наш хозяин был ограничен и во времени, и в деньгах, то он подумал, что будет лучше взять ребёнка домой, чем пускаться в напрасные расходы там, на месте, ибо он имел твёрдое намерение не оставлять мальчика в таком состоянии, в каком нашёл. В заключение моя хозяйка поворчала и успокоилась, а мистер Эрншо велел мне помыть малыша, дать ему чистую одежду и разрешить спать вместе с детьми.
Пока мир не восстановился, Хиндли и Кэти удовольствовались тем, что смотрели и слушали; затем оба начали обыскивать отца в поисках подарков, которые он им обещал. Хиндли был четырнадцатилетним мальчиком, но, вытащив из огромного пальто отца то, что раньше было скрипкой, а теперь разбито в щепки, разрыдался во весь голос. Кэти же, когда узнала, что хозяин потерял её кнут в заботах о незнакомце, выразила своё отношение скорчив морду и плюнув на малыша, чем заслужила порицание и звонкий шлепок отца, обучавшего её хорошим манерам. Дети наотрез отказались пустить его в свою кровать и даже в свою комнату; да и у меня оказалось не больше здравого смысла: я уложила его на лестничной площадке, надеясь, что он назавтра, может, и уйдёт в пустошь. То ли по случайности, то ли привлечённый голосом хозяина, он подполз к двери мистера Эрншо, и был там обнаружен последним, когда тот выходил из комнаты. Был произведён допрос, каким это образом мальчик там оказался, и я вынуждена была признаться, в результате чего за свою трусость и отсутсвие гуманности была выслана из дома.
Таково было первое появление Хитклиффа в семье. Вернувшись назад через несколько дней (так как я не сочла моё изгнание постоянным), я обнаружила, что мальчика окрестили Хитклиффом. Это было имя их сына, который умер в детском возрасте, и с тех пор это имя закрепилось за ним и как имя, и как фамилия. Мисс Кэти теперь с ним очень сдружилась, но Хиндли его ненавидел, и я, сказать по правде, – тоже. Мы досаждали ему и поступали с ним отвратительно, ибо я тогда была ещё недостаточно рассудительна, а хозяйка никогда не заступалась за него, если видела, что он поступает неправильно.
Мальчик оказался угрюмым терпеливым ребёнком, возможно, из-за плохого с ним обращения. Он выносил удары Хиндли не моргнув глазом и не проронив слезинки, а из-за моих щипков он только задерживал дыхание и широко открывал глаза, словно он сам случайно ударился, и в этом никто не виноват. Когда Эрншо старший узнал, что приходится выносить бедному лишённому отца ребёнку (так он его называл), и что виной тому его сын, он пришёл в ярость.
Хозяин странным образом привязался к Хитклиффу и верил всему, что тот говорил (надо признать, говорил он мало, но обычно, правду), и баловал его больше чем Кэти, которая была слишком непослушной и своенравной для любимицы.
Так что с самого начала появления Хитклиффа в доме возникла тяжёлая атмосфера, и после смерти миссис Эрншо, которая случилась менее чем через два года после этого, молодой хозяин стал считать своего отца в большей степени притеснителем, чем другом, а в Хитклиффе видеть узурпатора родительной привязанности и собственных привилений. И рос он с горькими мыслями об этих обидах. Какое-то время я его жалела, но когда дети заболели корью и я должна была за ними ухаживать, и на меня сразу же свалились все женские заботы, – я переменила своё мнение.
Хитклифф был опасно болен, и когда он был совсем плох, я постоянно находилась у его изголовья. Полагаю, он чувствовал, что я делаю для него доброе дело, но не мог сообразить, что я вынуждена это делать. Тем не менее я должна признать, что он был самым спокойным ребёнком, за каким ни одной сиделке не доводилось ухаживать. Разница между ним и другими детьми заставила меня относиться к нему менее пристрастно. Кэти и её брат изводили меня ужасно, Хитклиф же был безропотный, как агнец, хотя столь мало хлопот он причинял не по доброте, а из-за твёрдости характера.
Хитклифф поправился, и врач заявил, что произошло это в значительной степени благодаря мне, и похвалил меня за заботу. Его похвалы были мне приятны, и я смягчилась к человеку, благодаря которому их заслужила, а Хиндли потерял в моём лице союзника. И всё же полюбить Хитклиффа я не могла и частенько пыталась понять, что же такое увидел мой хозяин в этом угрюмом мальчике, чтобы так им восхищаться.
Насколько мне помнится, Хитклифф никогда не выказывал никаких признаков благодарности за снисходительность хозяина. Он не то чтобы был высокомерен по отношению к своему покровителю, он был просто бесчувственен, хоть и прекрасно понимал, какую власть имеет над сердцем хозяина, и знал, что стоит ему только сказать слово, и весь дом вынужден будет подчиниться его желаниям.
Я, например, помню, что как-то раз мистер Ерншо купил пару жеребцов на местной ярмарке и отдал каждому из ребят по жеребёнку. Хитклифф взял себе самого красивого, но тот скоро начал хромать, и когда он это заметил, то сказал Хиндли:
– Ты должен поменяться мо мной лошадьми: моя мне не нравится; а если ты этого не сделаешь, то я расскажу о том, что ты меня три раза поколотил на прошлой неделе, и покажу ему руку – она вся черная, до плеча.
Хиндли показал ему язык и слегка ударил его в ухо.
– Лучше будет, если ты это сразу сделаешь, – настаивал он, убежав к крыльцу (они разговаривали в конюшне), потому что тебе так и так придётся. Если я расскажу об твоих ударах, ты получишь такие же в ответ, да ещё и добавят.
– Прочь отсюда, пёс! – закричал Хиндли, угрожая ему железным грузом, который использовали для взвешивания картошки и сена.
– Брось это, – стоя спокойно ответил Хитклифф. – А тогда я расскажу, как ты хвастал, что выставишь меня за двери, как только он умрёт, и посмотрим, не выставит ли он тебя именно туда.
Хиндли бросил груз и ударил противника в грудь; тот упал, но сразу же поднялся. Побелевший и задыхающийся, он, если бы я его не остановила, сразу же бросился бы к хозяину и отомстил бы за себя сполна, продемонстрировав своё состояние и поведав, кто в этом повинен.
– Что же, бери моего жеребёнка, цыган! – сказал молодой Эрншо. – А я буду молиться, чтобы он сломал тебе шею. Бери и будь проклят, жалкий проходимец! Вымани у моего отца всё, что он имеет, и только тогда ты покажешь ему, кто ты есть на самом деле, прислужник сатаны! Бери его, надеюсь, он выбьет тебе мозги!
Хитклифф сходил отвязать жеребёнка и потом повёл его в своё стойло. Он как раз шёл сзади лошади, когда Хиндли закончил свою речь, сбил его с ног и, даже не остановившись посмотреть, сбылись ли его надежды, убежал со всех ног. Я была удивлена, как это мальчик поднялся, пришёл в себя и пошёл выполнять свои намерения: менять сёдла и всё остальное. Потом он сел на связку сена чтобы преодолеть приступ дурноты, вызванный сильным ударом, и только после этого вошёл в дом. Я запросто убедила его согласиться, чтобы я рассказала, будто вина за его синяки лежит на лошадке: после того, как он получил, что хотел, ему было неважно, какие сказки я расскажу.
Он, и правда, жаловался так редко из-за подобных случаев, что я на самом деле подумала, будто он не мстительный. Когда вы услышите, что было дальше, поймёте, как я заблуждалась.
Глава V
С течением времени мистер Эрншо начал выходить из строя. До этого он был деятельным и здоровым, но внезапно силы его покинули. Оказавшись прикованным к углу возле камина, он стал ужасно раздражителен. Любая мелочь выводила его из себя, а подозрение на пренебрежительное отношение к его авторитету вызывало припадки гнева. Часто это проявлялось, если кто-нибудь пытался наступать не его любимчика или брать над ним верх. Особенно болезненно он реагировал, если в его адрес было сказано дурное слово; казалось, он вбил себе в голову мысль, будто из-за того, что он сам так любит Хитклиффа, все остальные его ненавидят и стремятся всё обернуть против него. От этого пареньку было только хуже, так как те из нас, кто подобрее, старались не раздражать хозяина, а потому ублажали его, потакая его причудам. Такое отношение с нашей стороны стало богатой питательной почвой для развития у ребёнка гордыни и дурного нрава. Однако в каком-то смысле это было необходимо; дважды или трижды продемонстрированное Хиндли в присутствии отца пренебрежение вызывало у старика приступы гнева; он хватал палку, чтобы его ударить, и трясся от ярости, что не может этого сделать.
В конце концов, наш священник (у нас тогда был священник, который зарабатывал себе на жизнь тем, что учил маленьких Линтонов и Эрншо, и сам обрабатывал свой клочок земли) посоветовал отправить молодого человека в колледж. Мистер Эрншо согласился, но с тяжестью на сердце, ибо заявил: «Дело пустое, из Хиндли ничего не выйдет, куда его ни отправляй».
Я от всего сердца надеялась, что теперь у нас наступит мир. Мне больно было думать, что хозяин будет чувствовать себя плохо из-за своего же доброго поступка. Я вообразила себе, что его возрастное недовольство всем и его болезнь появились из-за семейных разногласий, да он и сам так считал. Однако на самом деле, сэр, причиной было его физическое угасание. Мы должны были относиться к этому с терпимостью, но это не было очевидным для двух людей: для мисс Кэти и Джозефа, его слуги, – думаю, вы там его встречали. Он был – да, похоже, таким же и остался, – самым занудным и самодовольным фарисеем, какой когда-либо рылся в Библии лишь для того, чтобы найти оправдание себе и повод проклинаять соседей. Ловко обращаясь к воспоминаниям и благочестивым рассуждениям, он придумывал, как произвести сильное впечатление на мистера Эрншо, и чем слабее становился хозяин, тем больше попадал он под его влияние. Джозеф неустанно вселял в хозяина беспокойство, убеждая его заботиться о душе и держать детей в строгости. Он внушал ему, что Хиндли безнравственный; он вечер за вечером выливал на хозяина длинный поток ворчливых рассказов, направленных против Хитклиффа и Кэтрин, всегда находя способ подольститься к хозяину и возлагая на последних груз вины за его немощь.
Кэтрин, конечно же, вытворяла такое, чего никогда я раньше не видела, чтоб так делал кто из детей. И она нас выводила из терпения пятьдесят раз в день, а то и чаще. С того момента, как она спускалась вниз, и до того часу, как шла в кровать, у нас не было ни минуты покоя из-за её проказ. Её настроение всегда было на подъёме; язык её работал без устали – она пела, смеялась, надоедала каждому, кто не делал то же, что и она. Диким, колючим росточком она была, зато её глазки были самыми красивыми, улыбка самой сладкой, и ножка самой лёгкой в приходе. И главное, я убеждена, что она никому не желала зла. Бывало, если уж и доведёт вас ненароком до слёз, так не отстанет от вас, пока вы не успокоитесь, а тем самым и её утешите. Хитклиффа она слишком уж любила. Самым большим наказанием, которое мы могли для неё придумать, это развести их в разные концы. И всё-таки ей из-за него попадало больше, чем всем нам. В игре ей нравилось изображать из себя маленькую хозяйку, давать волю рукам, командовать всеми остальными; она и со мной так поступала, да я не терпела шлепков и приказов и давала ей знать об этом.
Так вот, мистер Эрншо не понимал шутки своих детей: он всегда был с ними строг и серьёзен. Катрин, со своей стороны, никак не могла понять, почему её отец в его теперешнем, болезненном состоянии стал более злым и менее терпеливым, чем раньше. Она с озорным удовольствием провоцировала его на сварливые упрёки. Больше всего ей нравилось, когда мы все вместе начинали её отчитывать, а она дерзила нам со смелым, наглым видом, не стесняясь в выражениях, доводя религиозные проклятия Джозефа до абсурда, изводя меня и делая то, что больше всего не выносил её отец: демонстрировала, что она, со своим притворным наглым высокомением (которого на самом деле в ней не было) имеет больше власти над Хитклиффом, чем он, со своей добротой; как мальчик выполняет все её приказания без разбора, а его указания – только когда сам того пожелает. После самого что ни на есть плохого поведения в течение дня она иногда пыталась вечером приласкаться к отцу. «Нет, Кэти, – обычно отвечал старик. – Не могу я тебя любить. Ты хуже, чем твой брат. Иди и почитай молитву, детка, и попроси, чтобы Бог тебя простил. Я уж думаю, что нам с матерью впору сожалеть, что такой тебя вырастили!». Сначала девочка плакала из-за таких слов, но потом, будучи постоянно отвергаемой, очерствела и только посмеивалась, когда я говорила ей, что она должна признать свою вину и попросить прощения.
Но вот настал час, когда все земные тяготы для мистера Эрншо закончились. Он умер октябрьским вечером, тихо сидя в кресле около камина. Сильный ветер кружил снаружи и завывал в трубе; он бушевал, как при грозе, но было не холодно. Мы сидели там все вместе: я, с вязанием, на некотором расстоянии от камина, Джозеф за столом читал Библию (так как прислуга тогда обычно сидела в доме после того, как вся работа была закончена). Мисс Кэти ещё до этого заболела, а потому сидела тихо, опершись на отцовское колено, а Хитклифф лежал на полу, положив голову на её колени. Я помню, что хозяин, перед тем, как погрузиться в дрёму, поглаживал её красивые волосы (ему приятны были те редкие часы, когда она была спокойна) и проговорил:
– И почему ты не можешь всегда быть такой хорошей девочкой, Кэти?
И она повернула к нему лицо и, засмеявшись, ответила:
– Почему вы не можете всегда быть хорошим человеком, отец?
Но как только она увидела, что на лице его вновь появилось раздражение, она поцеловела его руку и сказала, что будет петь ему песенку, чтобы он заснул. Начала петь она очень тихо, и пела пока пальцы его не выпустили её пальчики, а голова не свесилась на грудь. Тогда я велела ей замолчать и не шевелиться, чтобы его не разбудить. Целые полчаса мы сидели тихо, как мышки, и сидели бы так ещё дольше, если бы Джозеф, закончив главу, не поднялся и не заявил, что мы должны разбудить хозяина для молитвы и отхода ко сну. Он сделал шаг вперёд, позвал хозяина по имени и тронул его за плечо, но тот не сделал ни одного движения. Тогда Джозеф взял свечу и посмотрел на хозяина. Когда он задул свечу, я поняла, что что-то случилось; я схватила детей за руки и прошептала им:
– Идите наверх и не шумите – можете сегодня помолиться сами; Джозефу нужно кое-что поделать.
– Я сначала пожелаю папе спокойной ночи, – заявила Кэтрин, и мы не успели её удержать, как она обвила руками его шею. Бедняжка сразу же поняла, что случилось.
– Ох, он же умер, Хитклифф! Он умер! – закричала она.
И они оба зашлись разрывающим сердце плачем. Я разрыдалась вместе с ними громко и горько стеная. Но Джозеф спросил, не думаем ли мы, что не подобает так реветь над святым на небесах. Он велел мне надеть плащ и бежать в Гиммертон за врачом и пастором. [7] Я не могла тогда понять, зачем они нужны, но отправилась под ветром и дождём и привела одного из них – врача. Пастор же сказал, что придёт утром. Оставив врача с Джозефом, чтобы тот всё объяснил, я побежала к детям. Дверь в их комнату была приоткрыта, и я увидела, что, хоть было далеко за полночь, они так и не ложились. Однако утешать мне их не пришлось, так как они были намного спокойнее. Милые создания успокаивали друг друга такими мыслями, до каких мне бы и не додуматься: ни один пастор в мире никогда не нарисовал бы картину небес прекраснее, чем они в своих невинных рассуждениях. Заливаясь слезами и слушая их, я не могла не пожелать, чтобы мы оказались там все вместе целыми и невредиными.
Глава VI
На похороны домой приехал мистер Хиндли. Была одна вещь, которая нас поразила, а соседей заставила распускать сплетни направо и налево: он привёз с собой жену. Кто она такая и откуда родом, не знал никто из нас. Вероятно, у неё не было ни денег, ни имени, чтобы о них заявить, а он, боясь отца, держал в секрете от него информацию об их союзе.
Жена его была не из тех, чье появление вызывает беспокойство у всех в доме. Как только она пересекла порог, каждый предмет, казалось, стал вызывать у неё восхищение, как и каждое событие, связанное с её появлением. Исключение составляла подготовка к похоронам и присутствие плакальщиков.
Потом, наблюдая за её поведением, пока продолжались похороны, я подумала, что она отчасти глуповата: она убежала к себе в комнату и заставила меня пойти вместе с ней, хотя мне нужно было одевать детей. И там в комнате она сидела и, дрожа и сжимая руки, постоянно спрашивала: «Они ещё не ушли?» Потом она с истеричными эмоциями рассказывала, какой эффект производит на неё вид чёрного цвета; она и вздрагивала, и начинала трястись, и, в конце концов, разрыдалась. Когда я спросила, что случилось, ответила, что не знает, что она просто очень боится умереть!
Я представляла её смерть столь же маловероятной, как и свою собственную. Хоть и молодая, она была довольной худой, и цвет лица у неё был свежий, а глаза блестели ярко, как бриллианты. Правда, я отметила, что поднявшись по лестнице, она начинала очень быстно дышать, что любой внезапный звук вгонял её в дрожь и что иногда она натужно кашляла, но тогда я не знала, что предвещают все эти симптомы, и потому у меня не возникало порыва её пожалеть. Незнакомые люди, в общем-то, появляются у нас очень редко, мистер Локвуд, если только они первые к нам не пожалуют.
За три года отсутствия молодой Эрншо сильно изменился. Он похудел, утратил живость, стал по-другому говорить и одеваться. И ещё в первый же день своего возвращения он заявил мне и Джозефу, что мы впредь должны располагаться сзади, на кухне, а дом оставить для него. Он даже хотел устелить коврами и оклеить обоями небольшую отдельную комнату, превратив её в гостиную, но его жена так восхищалась белым полом и огромным пылающим камином, оловянными блюдами и витриной с голландским фаянсом, и оборудованным для собак местом, и ещё тем, что вокруг места, где они обычно сидели, оставалось много свободного пространства, – что он отказался от своей затеи ради её комфорта.
Она также очень радовалась, что среди её новых знакомых появилась его сестра. И она болтала с Кэтрин, и целовала её, и бегала с ней повсюду, и поначалу дарила ей кучу подарков. Однако её восхищение быстро прошло, в ней развилась раздражительность, а Хиндли стал деспотичным. Нескольких слов жены, выражавших её неприязнь к Хитклиффу, было достаточно, чтобы разбудить у молодого хозяина прежную ненависть к мальчику. Он выдворил его из своей компании к слугам, лишил занятий с пастором, настоял на том, чтобы Хитклифф вместо этого трудился не в доме, а на ферме, и выполнял там такую же тяжёлую работу, как и другие работники.
Хитклифф поначалу переносил ухудшение своего положения очень спокойно, потому что Кэти учила его всему, чему учили её, и работала или играла в поле вместе с ним. Они искренне пообещали друг другу вырасти грубыми, как дикари.
Молодому хозяину не было никакого дела до того, как они себя ведут и что делают, поэтому они держались от него подальше. Он даже не следил за тем, ходят ли они в церковь по воскресеньям, и только Джозеф и пастор упрекали его за безразличие, когда дети отсутствовали. Это было напоминанием для него, что нужно приказать выпороть Хитклиффа, а Кэтрин оставить без обеда или ужина.
Для детей стало одним из главных развлечений убежать с утра в вересковую пустошь и оставаться там весь день, тогда и перенесённое наказание начинало казаться им ерундой, над которой можно посмеяться. Пастор мог дать Кэтрин учить наизусть сколько угодно глав, Джозеф мог пороть Хитклифа, пока рука не заболит, – они же забывали обо всём, стоило им оказаться вдвоём, или, по крайней мере, с того момента, когда им удавалось придумать какой-нибудь гадкий план мести. И сколько же я раз потихоньку плакала, когда видела, какими отчаянными они становятся день ото дня, но не могла сказать им ни слова из боязни, что утрачу и то небольшое влияние на этих раздружившихся со мной детей, которое у меня ещё оставалось.
Как-то раз воскресным вечером случилось, что их выгнали из гостиной за шум или за какую иную незначительную провинность, и когда я пошла звать их к ужину, то нигде не могла их найти. Мы обыскали весь дом, каждый уголок, обыскали и двор, и конюшни, – их не было нигде. В конце концов, Хиндли, в сердцах, велел нам закрыть на задвижки все двери и поклясться, что никто их не впустит в дом этой ночью.
Все домочадцы пошли спать, но я, чересчур обеспокоенная, чтобы ложиться, открыла своё окно и высунула голову под дождь, прислушиваясь, и намеревалась, несмотря на запрет, впустить их, если вернутся. Через какое-то время я различила звук шагов на дороге и свет фонаря, мерцавший у калитки. Набросив на голову шаль, я побежала предупредить их, чтобы не стучали в дверь и не разбудили бы мистера Эрншо. Я увидела одного только Хитклиффа и задрожала от страха.
– Где мисс Кэтрин? – вскрикнула я. – Надеюсь, с ней ничего плохого не случилось?
– В Трашкрос Грандж, – ответил он. – И я бы там тоже остался, если бы они были лучше воспитаны и предложили мне это сделать.
– Ну вот, теперь вы получите, – сказала я. – Никогда вы не успокоитесь, пока не сделаете, что задумали. И что занесло вас в Трашкрос Грандж?
