При этих словах кто-то стал скрестись снаружи, и груда книг сдвинулась, словно её оттуда подтолкнули.
Я попытался вскочить, но не мог пошевелить ни одним членом, тогда, вне себя от страха, я громко закричал.
К своему ужасу я обнаружил, что крик мой был далеко не из приятных: к двери моей комнаты приблизились быстрые шаги, чья-то сильная рука с размаху распахнула дверь, и через квадратные отверстия над кроватью проник мерцающий свет. Я сел, содрогаясь и вытирая со лба испарину. Вторгшийся, казалось, колебался и что-то бормотал про себя.
Наконец, он проговорил полушёпотом, явно не надеясь на ответ:
– Есть там кто-нибудь?
Я посчитал, что лучше сознаться в том, что здесь, так как узнал голос Хитклиффа и побоялся, что он продолжит поиски, если я не отвечу.
С этим намерением я повернулся и открыл створку. Не скоро я забуду тот эффект, которые произвело моё действие.
Хитклифф стоял около входа, в рубашке и брюках, со свечой, капающей ему на пальцы, и лицо его было таким же белым, как и стена за ним. Скрип дуба подействовал на него как электрический шок: свеча выскочила из его руки и отлетела почти на несколько футов, а смятение его было столь велико, что он с трудом смог поднять свечу.
– Это всего лишь ваш гость, сэр, – отозвался я, желая избавить его от дальнейшего унижения, вызванного проявлением трусости. – Я на беду закричал во сне, всё из-за напугавшего меня кошмара. Сожалею, что я вас потревожил.
– Ох, бес вас попутал, мистер Локвуд! Жаль, что вы вообще… – начал мой гость, устанавливая свечу на стуле, так как понял, что не может её удержать. – Да и кто же проводил вас в эту комнату? – продолжал он, впиваясь ногтями в собственные ладони и стискивая зубы, чтобы подавить судороги. – Так кто же это? Хорошо бы сейчас же вышвырнуть его вон из дома!
– Это служанка Зилла, – ответил я, спрыгивая на пол и поспешно оправляя одежду. – И я не буду возражать, если вы это сделаете, мистер Хитклифф. Она ещё как это заслужила. Полагаю, за мой счёт она хотела получить новые доказательства того, что место это часто посещают призраки. Ну да, так оно и есть – просто кишит призраками и гоблинами! У вас есть все основания, чтобы его прикрыть, я вас заверяю. Никто не поблагодарит вас за отдых в таком прибежище!
– Что вы хотите этим сказать? – спросил Хитклифф. Да и что вы вообще делаете? Ложитель и доспите уже ночь, раз уж вы здесь оказались. Только, Бога ради, не повторяйте этот ужасный крик. Так кричат только когда перерезают горло.
– Если бы эта маленькая злодейка залезла в окно, она бы, вероятно, меня задушила, – заметил я. – Я не собираюсь вновь выносить преследования ваших гостеприимных предков. Не был ли преподобный Джейбс Брэндерхэм вашим рордственником по материнской линии? А эта дерзкая девчонка, Кэтрин Линтон, или Эрншо, или как там ещё её называли, – её, должно быть, принесли феи, эту маленькую злодейку. Она рассказала мне, что вот уже двадцать лет бродит по этой земле. И не сомневаюсь, это ей послано наказание за смертные грехи!
Стоило мне произнести эти слова, как я вспомнил о связи имён Хитклиффа и Кэтрин в той книге, связь, которая полностью ускользнула из моей памяти и только теперь неожиданно всплыла. Я вспыхнул от собственной опрометчивости, однако не подавая виду, что оскорбительность высказывания дошла до моего сознания, поторопился добавить:
– По правде говоря, сэр, первую часть ночи я провёл (тут я прервал себя на полуслове, так как чуть было не сказал: «изучая эти старые книги», – но тогда это означало бы, что я знаю не только, что там напечатано, но и что там написано, а потому я поправил себя и продолжал), читая нацарапанные на подоконнике имена. Монотонное занятие, и я рассчитывал, что оно нагонит на меня сон, всё равно что счёт или…
– Что это вы себе позволяете, разговаривая со мной таким манером! – прокричал Хитклифф с дикарской страстностью. – И как вы смеете, под моим кровом?…Боже, он сошёл с ума, если говорит такое! – И он в бешенстве ударил себя по лбу.
Я не знал, осадить ли мне его за грубость или продолжать объясняться, но мне показалось, что он под таким сильным влиянием от случившегося, что я пожалел его и продолжил рассказ о своих снах, уверяя, что никогда ранее не слышал имени «Кэтрин Линтон», но неоднократное его прочтение произвело впечатление. Оно-то и воплотилось в образ, стоило мне утратить контроль над своим воображением. Пока я говорил, Хитклифф постепенно отступал под укрытие над кроватью и, в конце концов, сел так, что оно полностью его закрывало. По его неровному, прерывающемуся дыханию я заключил, что он старается справиться с избытком сильных эмоций. Не желая показывать, что я понял его состояние, я довольно шумно продолжил приводить себя в порядок, потом посмотрел на часы и произнёс монолог о затянувшейся ночи:
– Еще нет и трёх часов! А я готов был поклясться, что уже шесть. Время здесь застывает: не сомневаюсь, что мы вчера разошлись на отдых в восемь!»
– Зимой всегда идём спать в девять, а встаём в четыре, – сказал хозяин, подавив стон, и, как я заключил по его тени, движеним руки смахнул слёзы с глаз. – Мистер Локвуд, – добавил он, – вы можете идти в мою комнату; если сойдёте вниз так рано, только всех переполошите. А с меня ваш ребяческий крик согнал весь сон к чёртовой матери.
– Да и с меня тоже, – ответил я. – Я похожу по саду, пока не рассветёт, и тогда уйду. А вам не придётся страшиться повторения подобного вторжения. Я вполне излечился от желания искать удовольствие в чьём-либо обществе, будь то в городе или в сельской местности. Разумному человеку довольно собственной компании.
– Прекрасная у вас компания! – пробормотал Хитклифф. – Берите свечу и идите, куда пожелаете. Я к вам сейчас присоединюсь. Однако держитесь подальше от двора: собаки не на цепи. Да и в доме… Юнона там всегда на страже, – так что вы можете только побродить по лестницам и коридорам. Но хватит, уходите! Я приду через две минуты!
Я подчинился, но только в одном: вышел из комнаты и остался тихо стоять, так как не знал, куда ведут эти узкие проходы. И тогда-то я стал невольным свидетелем одного из суеверий своего хозяина, что не вязалось с его очевидным здравым образом мыслей. Он забрался на кровать, рывком распахнул окно и, не в силах сдерживать себя, залился слезами. «Приди ко мне! Приди ко мне! – взывал он, рыдая. – Приди же, Кэти! Ох, ну приди хоть ещё разок! О, сокровище сердца моего! Услышь меня хоть на этот раз, Кэтрин!». Призрак продемонстрировал свойственное призракам непостоянство: не подал никаких признаков своего существования; только ветер и метель, завывая, ворвались внутрь, проникли даже туда, где я стоял, и задули свечу.
В этом водовороте горя, сопровождавшем его стенания, было столько страдания, что сочувствие заставило меня признать ошибку, которуя я совершил, оставшись здесь. Я удалился, злой на себя за то, что всё услышал, и раздосадованный, ибо связанный с этим мой глупый ночной кошмар стал причиной таких страданий, хотя причина их и была вне моего понимания.
Я осторожно спустился по лестнице и остановился в расположенной в задней части дома кухне, где в отблесках огня сгреб в обшую кучку непотухшие угли, что позволило мне заново зажечь свечу. Ничто не шевелилось, кроме полосатого серого кота, который вылез из золы и приветствовал меня недовольным мяуканьем.
Две скамьи полукруглой формы окружали почти весь камин; я растянулся на одной из них, а Котофеич взобрался на другую. Прежде чем кто-либо нарушил наше уединение, мы оба начали клевать носом, но потом этим нарушителем оказался Джозеф, который зашаркал нагами по деревянной лестнице, уходившей через люк на крышу, – думаю, это был выход на чердак. Он бросил злобный взгляд на небольшое пламя, которому я позволил разыграться в очаге, прогнал кота с его возвышения, и, водрузив на свободное место собственную персону, приступил к процедуре набивания табаком трёхдюймовой трубки. Мое присутствие в его святилище, очевидно, оценивалось как явление слишком постыдное, чтобы его отмечать. Не говоря ни слова, он раскурил трубку и, скрестив руки на груди, стал ею попыхивать. Я дал ему спокойно насладиться такой роскошью. Выпустив последнее кольцо дыма и сделав глубокий вздох, он поднялся и удалился так же торжественно, как и пришёл.
Затем порог был преодолён с более упругой поступью, и я уж было открыл рот, чтобы сказать «доброе утро», но тут же закрыл его снова, на издав приветствия, так как свою утреннию молитву sotto voce[5 - sotto voce (итал.) – вполголоса] произнёс Гэртон Эрншо: он разразился серией проклятий, направленных против каждого предмета, до которого дотрагивался, пока рылся в углу, отыскивая лопату или совок, чтобы расчистить заносы. Он бросил на меня взгляд через спинку скамьи и раздул ноздри, однако мысль обменяться со мной парой слов не пришла ему в голову ровно так же, как идея поприветствовать кота. Из его приготовлений я заключил, что выход разрешён, и, оставив мою жётскую скамью, сделал движение, готовый последовать за ним. Он это заметил, и ткнул концом лопаты в другую, внутреннюю дверь, подтверждая невоспроизводимым звуком, что именно туда я должен пойти, если намерен изменить своё местоположение.
Открыв эту дверь, я увидел, что женщины уже на ногах: Зилла с помощью огромных воздуходувных мехов раздувала огонь в печи, а миссис Хитклифф, стоя на коленях у очага, в отсветах огня читала книгу. Она заслоняла глаза рукой от жара печи и, казалось, поглощена была своим занятием, отрываясь от него только чтобы пожурить служанку, когда та посыпала её градом искр, или чтобы отогнать собаку, которая время от времени слишком настойчиво совала нос ей в лицо. К своему удивлению, я увидел там и Хитклиффа. Он стоял у огня, ко мне спиной, только что закончив грозную сцену с Зиллой. Эта последняя то и дело прерывала свою работу и, схватившись за край фартука, с негодованием кряхтела.
– А ты, никчемная… – выкрикнул он, повернувшись к невестке, когда я вошёл. Он использовал слово довольно безобидное, типа утка или овца, но обычно вместо него ставят многоточие. – Опять ты со своими штучками! Остальные-то все свой хлеб зарабатывают, только ты живешь из милости! Убери свой хлам и найди, чем заняться. Ты ещё заплатишь мне за это несчастье постоянно иметь тебя перед глазами. Слышишь меня, проклятая негодница?
– Я уберу свой хлам, потому что вы всё равно меня заставите, если я откажусь, – ответила молодая леди, закрывая книгу и бросая её на стул. – Но делать я ничего не стану, кроме того, что захочу, даже если у вас язык отсохнет из-за проклятий!
Хитклифф поднял руку, и говорившая, видимо, знакомая с весом этой руки, отпрыгнула на безопасную дистанцию. Не имея желания развлекаться, наблюдая эту схватку кошки с собакой, я поспешно выступил вперёд, как будто очень хотел согреться от очага, и не показывая, что знаю, какой спор я прервал. Каждый из них нашёл способ удержаться от дальнейших выпадов: Хитклифф засунул кулаки в карманы – подальше от соблазна; миссис Хитклифф скривила губы и, отойдя, уселась на сиденье подальше, где сдержала своё слово, разыгрывая из себя роль статуи всё то время, пока я там оставался. А это продлилось недолго. Я отклонил их предложение разделить с ними завтрак и с первым проблеском рассвета воспользовался возможностью сбежать на свежий воздух, теперь чистый и спокойный, и холодный, как неосязаемый лёд.
Но только я дошёл до конца сада, как хозяин окликнул меня, приказав остановиться, и предложил проводить меня через вересковую пустошь. Хорошо, что он это сделал, так как весь склон холма являл собой волнистый белый океан; его подъёмы и впадины не указывали на соответственные позвышения и углубления на земле: многие ямы были заполнены снегом до краёв, и вся череда холмов, как и отмеченные мной углубления, стёрлись с той картины, которую я вчера по пути сюда запечатлел в своём сознании. Тогда я отметил на одной стороне дороги череду прямостоящих камней, продолжающуюся по всей длине пустоши: они были поставлены и обмазаны известью, чтобы служить указателем в темноте, а также во время снегопада, как сегодняшний, который смешивает всё под одно – и глубокие болота с двух сторон, и твёрдую тропу. Однако кроме грязных точек, показывающихся то здесь, то там, все следы существования этих вех исчезли, по причине чего мой компаньон считал необходимым часто предупреждать меня, направляя то направо, то налево, и делал это, когда мне казалось, что я верно следую по извилинам дороги.
Мы редко обменивались словами, и у входа в парк Трашкрос Грандж он остановился и сказал, что дальше я не заблужусь. На прощание мы лишь торопливо раскланялись, а затем я рванулся вперёд, полагаясь на собственные ресурсы, ибо в доме превратника ещё не было жильцов. Расстояние от ворот до особняка две мили; мне же, блуждающему среди деревьев и проваливающемуся по шею в снегу, удалось увеличить его до четырёх; оценить эти трудности может только тот, кто сам попадал в такое положение. В любом случае, каковы бы ни были мои блуждания, часы пробили двенадцать, и я вошёл в дом, а это указало, что на каждую милю обычного пути от Грозового Перевала я потратил ровно час.
Экономка и её спутники бросились меня приветствовать, громко крича, что они уж совсем отчаялись: они пришли к заключению, что я погиб прошлой ночью, и думали, как им теперь отправиться на поиск моих останков. Я попросил их успокоиться, ведь теперь они увидели, что я вернулся, и, промерзший до самых костей, потащился наверх. Переодевшись в сухую одежду и походив взад-вперёд минут тридцать-сорок, я разогрелся естественным образом, и, слабый как котёнок, спустился в кабинет. Видимо, я был слишком слаб, чтобы получать удовольствие от весёлого огня и дымящегося кофе, который служанка приготовила для моего восстановления.
Глава IV
Все мы держим нос по ветру! Даже я, тот, у кого было намерение оставаться независимым от всяких социальных контактов и кто благодарил звёзды за то, что они осветили мне место, где таковые были почти что неосуществимы, даже я, слабый негодник, поборовшись до сумерек с упадком духа и одиночеством, в конце концов был принуждён спустить свои знамёна и под предлогом получения информации, необходимой для моего здесь пребывания, попросить миссис Дин, которая принесла мне ужин, посидеть со мной, пока я ем. Я искренне надеялся, что она, как и бывает в таких случаях, будет пересказывать обычные сплетни и либо вызовет у меня интерес, либо вгонит меня в сон своими рассказами.
– Вы здесь прожили значительную часть времени, – начал я. – Вы говорили, кажется, лет шестнадцать?
– Восемнадцать, сэр. Я приехала сюда, когда госпожа вышла замуж, чтобы ей прислуживать, а после того, как она умерла, хазяин оставил меня в качестве экономки.
– Надо же!
Последовала пауза. Я начал опасаться, что она вовсе не сплетница, и готова рассказывать только о своих собственных делах, которые мало меня интересовали. Однако оценив ситуацию, она, уперев кулачки в колени, с туманом задумчивости на румяном лице изрекла:
– Ах, с тех пор всё так изменилось!
– Да, – заметил я. – Полагаю, вы видели много перемен?
– Да, и бед тоже много повидала, – сказала она.
«Вот, теперь я переведу разговор на семью моего хозяина, – подумал я про себя. – Подходящее начало! И эта милая девушка-вдова, хотелось бы мне узнать её историю: отсюда ли она или, что более вероятно, уроженка из дальних мест, которую indigenae не признают за свою.[6 - Indigenae (лат.) – коренные жители] С таким намерением я спросил миссис Дин, почему Хитклифф сдает Трашкросс Грандж и предпочитает жить в таких условиях и в таком месте, которые намного хуже, чем здесь.
– Он что, не настолько богат, чтобы поддерживать поместье в хорошем состоянии? – поинтересовался я.
– Он богат, сэр, – возразила она. – Денег у него полно, хоть и никто не знает сколько, да каждый год их всё больше. Да-да, он настолько богат, что мог бы жить в доме гораздо лучше этого, но он довольно… скуповат, что ли. А даже если бы он и переселился в Трашкросс Грандж, стоит ему услышать, что есть хороший жилец, он уж так устроен, что не упустил бы шанса получить ещё несколько сотен. Странно, какими жадными бывают люди, если у них никого нет на всём свете!
– Но у него, кажется, был сын?
– Да, был сын. Но умер.
– А эта молодая леди, миссис Хитклифф, его вдова?
– Да.
– Откуда она родом?
– Ах, сэр, она дочь моего покойного хозяина. Её девичье имя – Кэтрин Линтон. Я нянчила её, бедняжку! Как бы мне хотелось, чтобы мистер Хитклифф сюда переехал, и мы тогда снова смогли бы быть вместе.
– Что? Кэтрин Линтон? – воскликнул я в изумлении. Однако после минутного раздумья я понял, что это не могла быть Кэтрин, явившаяся мне в виде призрака. – Так значит, – заключил я, – имя моего предшественника было Линтон?
– Да.
– А кто же этот Эрншо? Гэртон Эрншо, который живёт с мистером Хитклиффом? Они родственники?
– Нет. Он племянник покойной миссис Линтон.
– Значит, кузен молодой леди?
– Да, и её муж тоже был её кузеном. Один со стороны матери, другой со стороны отца. Хитклифф был женат на сестре мистера Линтона.
– Я видел, что на Грозовом Перевале над входной дверью вырезано «Эрншо». Это старинный род?
– Очень старинный, сэр. И Гэртон – последний из них, так же, как мисс Кэти – из нас, я имею в виду Линтонов. Вы были на Грозовом Перевале? Простите, что спрашиваю, но мне бы хотелось услышать, как она там!
– Миссис Хитклифф? Выглядит очень хорошо, очень мила. Хотя не думаю, что очень счастлива.
– О, Боже, и не удивительно! А как вам понравился хозяин?
– Довольно резкий человек, миссис Дин. Разве не так?
– Резкий, как острие пилы, и твёрдый, как камень. Чем меньше с ним связываться, тем лучше.
– Должно быть, в жизни у него были всякие передряги, что он стал таким скрягой. Вы знаете что-нибудь из истории его жизни?
– Да он ненормальный, сэр… а я знаю о нём всё. Не знаю только, где он родился и кто его родители, и откуда он взял деньги в самом начале. А Гэртона выбросили как неоперившегося птенца! Несчастный парень, единственный во всей округе, кто не догадывается, как его обманули.
– Что ж, миссис Дин, вы сделаете доброе дело, если расскажете мне кое-что о моих соседях: я чувствую, что не успокоюсь, если пойду так спать. Уж будьте так любезны, посидите со мной часок и поговорите.
– О, сэр, конечно! Я только принесу своё шитьё, а потом останусь здесь так долго, как вы только пожелаете. Однако вы простудились: я вижу, как вы дрожите. Вам нужно поесть немного горячей овсянки, чтобы прогнать озноб.
Достойная женщина торопливо вышла, а я подсел ближе к огню; голова моя горела, а всё тело бил озноб. Кроме того, я был перевозбуждён, на пике нервного напряжения совсем плохо соображал. По этой причине я испытывал не то чтобы неудобство, но некоторое опасение (оно не прошло и сейчас) из-за событий дня сегодняшнего и вчерашнего.
Миссис Дин вскоре вернулась с дымящейся миской и корзинкой с шитьём, и, поставив первую на камин, придвинула своё кресло, явно довольная, что я столь общителен.
* * * *
Перед тем, как я приехала жить сюда, – начала она, не ожидая приглашения, – я почти всегда жила на Грозовом Перевале. Это потому, что моя мать нянчила мистера Хиндли Эрншо, который был отцом Гэртона, и я привыкла играть вместе с детьми. К тому же я исполняла разные поручения, помогала заготавливать сено и ходила по ферме, готовая сделать всё, о чем бы меня ни попросили.
Одним прекрасным летним утром – это было время начала жатвы, как я помню, – мистер Эрншо, старый хозяин, спустился вниз, одетый для путешествия. Объяснив Джозефу, что нужно сделать за день, он обернулся к Хиндли, Кэт и ко мне (потому что я сидела вместе с ними и ела овсяную кашу) и сказал: «Ну что, мой красавец, я сегодня отправляюсь в Ливерпуль. Что тебе принести? Можешь выбрать, что хочешь – только небольшое, так как я иду пешком туда и обратно, шестьдесят миль в каждый конец, – путь не близкий!». Хиндли попросил скрипку, а потом он спросил мисс Кэт – ей тогда едва шесть лет исполнилось, но она могла ездить верхом на любой лошади из конюшни, – и она выбрала кнут. Меня он тоже не забыл, ибо сердце у него было доброе, хотя временами он и бывал суров. Он пообещал принести мне полный карман яблок и груш, а потом поцеловал детей, попрощался и отправился в путь.
Три дня его отсутствия показались нам очень долгим сроком, и маленькая Кэти всё время спрашивала, когда же он вернётся домой. Миссис Эрншо ожидала его к ужину на третий день, и ужин час за часом откладывали, а он всё не появлялся, так что дети уж устали выбегать к воротам и смотреть. Потом стемнело, и пора было бы уложить детей спать, но они грустно упрашивали, чтобы им разрешили не ложиться. И вот, часов около одиннадцати, задвижка тихонько поднялась, и зашёл хозяин. Смеясь и охая, он упал в кресло и приказал им всем отойти, потому что был он едва жив, – больше такой путь он не проделал бы и за три королевства.
– Да хоть бы меня и исхлестали до смерти – всё одно бы не пошёл! – добавил он, открывая своё пальто, которое держал смотанным в руках. – Смотри, жена! За всю свою жизнь, никогда такого со мной не случалось; а всё ж ты должна принять его как дар Божий, хоть он и чёрен, словно послан дьяволом.
Мы все встали вокруг него, и я, заглянув через голову Кэти, увидела грязного черноволосого ребёнка в лохмотьях. Он был достаточно взрослым, чтобы ходить и говорить, ибо, судя по лицу, выглядел старше Кэти. Однако когда его поставили на ноги, он только смотрел по сторонам и всё повторял какую-то тарабарщину, которую никто не мог разобрать.
Я была напугана, а миссис Эрншо готова была выбросить его за дверь: она и вправду взвилась, спрашивая мужа, как мог он принести в дом этого цыганёнка, когда у них есть собственные дети, которых надо кормить и оберегать. И что он сабирается с ним делать? Уж не сошёл ли он с ума? Хозяин старался объяснить, что произошло, но, будучи полумёртвым от усталости, он, среди брани жены, мог только рассказать, как увидел этого голодного бездомного ребёнка, который ничего не соображал, на улицах Ливерпуля, как он подобрал его и стал расспрашивать, чей он. Ни одна живая душа не знала, откуда он и чей, а так как наш хозяин был ограничен и во времени, и в деньгах, то он подумал, что будет лучше взять ребёнка домой, чем пускаться в напрасные расходы там, на месте, ибо он имел твёрдое намерение не оставлять мальчика в таком состоянии, в каком нашёл. В заключение моя хозяйка поворчала и успокоилась, а мистер Эрншо велел мне помыть малыша, дать ему чистую одежду и разрешить спать вместе с детьми.
Пока мир не восстановился, Хиндли и Кэти удовольствовались тем, что смотрели и слушали; затем оба начали обыскивать отца в поисках подарков, которые он им обещал. Хиндли был четырнадцатилетним мальчиком, но, вытащив из огромного пальто отца то, что раньше было скрипкой, а теперь разбито в щепки, разрыдался во весь голос. Кэти же, когда узнала, что хозяин потерял её кнут в заботах о незнакомце, выразила своё отношение скорчив морду и плюнув на малыша, чем заслужила порицание и звонкий шлепок отца, обучавшего её хорошим манерам. Дети наотрез отказались пустить его в свою кровать и даже в свою комнату; да и у меня оказалось не больше здравого смысла: я уложила его на лестничной площадке, надеясь, что он назавтра, может, и уйдёт в пустошь. То ли по случайности, то ли привлечённый голосом хозяина, он подполз к двери мистера Эрншо, и был там обнаружен последним, когда тот выходил из комнаты. Был произведён допрос, каким это образом мальчик там оказался, и я вынуждена была признаться, в результате чего за свою трусость и отсутсвие гуманности была выслана из дома.
Таково было первое появление Хитклиффа в семье. Вернувшись назад через несколько дней (так как я не сочла моё изгнание постоянным), я обнаружила, что мальчика окрестили Хитклиффом. Это было имя их сына, который умер в детском возрасте, и с тех пор это имя закрепилось за ним и как имя, и как фамилия. Мисс Кэти теперь с ним очень сдружилась, но Хиндли его ненавидел, и я, сказать по правде, – тоже. Мы досаждали ему и поступали с ним отвратительно, ибо я тогда была ещё недостаточно рассудительна, а хозяйка никогда не заступалась за него, если видела, что он поступает неправильно.
Мальчик оказался угрюмым терпеливым ребёнком, возможно, из-за плохого с ним обращения. Он выносил удары Хиндли не моргнув глазом и не проронив слезинки, а из-за моих щипков он только задерживал дыхание и широко открывал глаза, словно он сам случайно ударился, и в этом никто не виноват. Когда Эрншо старший узнал, что приходится выносить бедному лишённому отца ребёнку (так он его называл), и что виной тому его сын, он пришёл в ярость.
Хозяин странным образом привязался к Хитклиффу и верил всему, что тот говорил (надо признать, говорил он мало, но обычно, правду), и баловал его больше чем Кэти, которая была слишком непослушной и своенравной для любимицы.
Так что с самого начала появления Хитклиффа в доме возникла тяжёлая атмосфера, и после смерти миссис Эрншо, которая случилась менее чем через два года после этого, молодой хозяин стал считать своего отца в большей степени притеснителем, чем другом, а в Хитклиффе видеть узурпатора родительной привязанности и собственных привилений. И рос он с горькими мыслями об этих обидах. Какое-то время я его жалела, но когда дети заболели корью и я должна была за ними ухаживать, и на меня сразу же свалились все женские заботы, – я переменила своё мнение.
Хитклифф был опасно болен, и когда он был совсем плох, я постоянно находилась у его изголовья. Полагаю, он чувствовал, что я делаю для него доброе дело, но не мог сообразить, что я вынуждена это делать. Тем не менее я должна признать, что он был самым спокойным ребёнком, за каким ни одной сиделке не доводилось ухаживать. Разница между ним и другими детьми заставила меня относиться к нему менее пристрастно. Кэти и её брат изводили меня ужасно, Хитклиф же был безропотный, как агнец, хотя столь мало хлопот он причинял не по доброте, а из-за твёрдости характера.
Хитклифф поправился, и врач заявил, что произошло это в значительной степени благодаря мне, и похвалил меня за заботу. Его похвалы были мне приятны, и я смягчилась к человеку, благодаря которому их заслужила, а Хиндли потерял в моём лице союзника. И всё же полюбить Хитклиффа я не могла и частенько пыталась понять, что же такое увидел мой хозяин в этом угрюмом мальчике, чтобы так им восхищаться.
Насколько мне помнится, Хитклифф никогда не выказывал никаких признаков благодарности за снисходительность хозяина. Он не то чтобы был высокомерен по отношению к своему покровителю, он был просто бесчувственен, хоть и прекрасно понимал, какую власть имеет над сердцем хозяина, и знал, что стоит ему только сказать слово, и весь дом вынужден будет подчиниться его желаниям.
Я, например, помню, что как-то раз мистер Ерншо купил пару жеребцов на местной ярмарке и отдал каждому из ребят по жеребёнку. Хитклифф взял себе самого красивого, но тот скоро начал хромать, и когда он это заметил, то сказал Хиндли:
– Ты должен поменяться мо мной лошадьми: моя мне не нравится; а если ты этого не сделаешь, то я расскажу о том, что ты меня три раза поколотил на прошлой неделе, и покажу ему руку – она вся черная, до плеча.
Хиндли показал ему язык и слегка ударил его в ухо.
– Лучше будет, если ты это сразу сделаешь, – настаивал он, убежав к крыльцу (они разговаривали в конюшне), потому что тебе так и так придётся. Если я расскажу об твоих ударах, ты получишь такие же в ответ, да ещё и добавят.
– Прочь отсюда, пёс! – закричал Хиндли, угрожая ему железным грузом, который использовали для взвешивания картошки и сена.
– Брось это, – стоя спокойно ответил Хитклифф. – А тогда я расскажу, как ты хвастал, что выставишь меня за двери, как только он умрёт, и посмотрим, не выставит ли он тебя именно туда.
Хиндли бросил груз и ударил противника в грудь; тот упал, но сразу же поднялся. Побелевший и задыхающийся, он, если бы я его не остановила, сразу же бросился бы к хозяину и отомстил бы за себя сполна, продемонстрировав своё состояние и поведав, кто в этом повинен.
– Что же, бери моего жеребёнка, цыган! – сказал молодой Эрншо. – А я буду молиться, чтобы он сломал тебе шею. Бери и будь проклят, жалкий проходимец! Вымани у моего отца всё, что он имеет, и только тогда ты покажешь ему, кто ты есть на самом деле, прислужник сатаны! Бери его, надеюсь, он выбьет тебе мозги!
Хитклифф сходил отвязать жеребёнка и потом повёл его в своё стойло. Он как раз шёл сзади лошади, когда Хиндли закончил свою речь, сбил его с ног и, даже не остановившись посмотреть, сбылись ли его надежды, убежал со всех ног. Я была удивлена, как это мальчик поднялся, пришёл в себя и пошёл выполнять свои намерения: менять сёдла и всё остальное. Потом он сел на связку сена чтобы преодолеть приступ дурноты, вызванный сильным ударом, и только после этого вошёл в дом. Я запросто убедила его согласиться, чтобы я рассказала, будто вина за его синяки лежит на лошадке: после того, как он получил, что хотел, ему было неважно, какие сказки я расскажу.
Он, и правда, жаловался так редко из-за подобных случаев, что я на самом деле подумала, будто он не мстительный. Когда вы услышите, что было дальше, поймёте, как я заблуждалась.
Глава V
