Кэтрин тоже любила музыку, но она сказала, что лучше всего её слушать с верхних ступенек лестницы, и поднялась наверх, в темноту. Я последовала за ней. Дверь внизу заперли, даже не заметив нашего отсутствия – так много собралось народа. Кэтрин не остановилась на лестнице, а поднялась дальше, на чердак, где был заперт Хитклифф, и позвала его. Какое-то время он упрямо отказывался отвечать, но она настаивала и, в конце концов, убедила его заговорить с ней через дверь.
Я оставила бедняжек, чтобы не мешать их разговору, пока, как я полагала, не прекратятся песни, и певцы не разойдутся освежиться. Потом я поднялась наверх, чтобы её предупредить. Но я не нашла её с этой стороны двери – её голос доносился изнутри. Эта маленькая обезьянка вылезла через одно чердачное окошко на крышу и проникла внутрь через другое; с большим трудом мне удалось уговорить её залезть обратно. Когда она всё-таки вернулась, Хитклифф был вместе с ней, и она настояла, чтобы я взяла его на кухню, так как мой напарник, Джозеф, удалился к соседям, чтобы не слышать звуки этих наших «дьявольских псалмопений», как ему нравилось это называть. Я сказала им, что не собираюсь никоим образом потакать их трюкам, но так как наш затворник не нарушал пост уже со вчерашнего обеда, я согласилась на этот раз обмануть мистера Хиндли.
Хитклифф сошёл вниз. Я поставила ему у огня табурет и предложила огромное количество разных вкусных вещей, но его тошнило, и он ел очень мало. Все мои попытки его развлечь отклонялись. Уперев локти в колени, он положил подбородок между ладонями и оставался погружённым в молчаливое раздумье. На мой вопрос по поводу предмета его размышлений он ответил серьёзно:
– Я стараюсь придумать, как отплатить Хиндли. Неважно, как долго мне придётся ждать, я всё равно в конце концов это следаю. Надеюсь, он не умрёт раньше меня!
– Постыдись, Хитклифф, – сказала я. – Наказывать злых людей – дело Господа; наше дело – научиться прощать.
– Нет, Бог не получит такого удовлетворения, как я, – возразил он. – Я только хочу придумать, как бы получше это устроить! Оставь меня одного, я все спланирую. Когда я об этом думаю, то не чувствую боли.
Однако мистер Лонвуд, я совсем забыла, что эти рассказы не могут вас развлечь. Я уж и злюсь на себя, что так разболталась. Вот и каша ваша уже холодная, и вы клюёте носом! А ведь могла бы рассказать вам историю Хитклиффа, всё, что вам нужно, всего двух словах.
* * * * *
Прервав себя таким манером, экономка поднялась и пошла убирать своё шитьё, но я почувствовал, что не могу уйти от камина, а до того, чтобы клевать носом, ещё не дошёл.
– Посидите ещё, миссис Дин, – попросил я. – Посидите ещё хоть полчаса. Вы правильно делали, что рассказывали мне эту историю не спеша. Именно такой рассказ я и люблю, и вы должны закончить его в том же стиле. Мне интересны все упомянутые вами персонажи, в большей или меньшей степени.
– Часы уже бьют одиннадцать, сэр.
– Неважно, мне не привыкать ложиться спать в поздний час. И час ночи, и два – всё не поздно для того, кто в кровати до десяти.
– Вам не следует залёживатья до десяти. Самое лучшее утреннее время истекает до десяти. Тот, кто не сделал до десяти половину своей дневной работы, рискует не сделать и вторую её половину.
– И тем не менее, миссис Дин, вернитесь в своё кресло, потому что завтра я намереваюсь продлить свою ночь прямо до полудня. Я чувствую, что простудился не на шутку.
– Надеюсь, что это не так, сэр. Ну хорошо, позвольте мне перескочить года через три. За это время мистер Эрншо…
– Нет-нет, ничего подобного я вам не разрешаю! Знакомо вам такое настроение, когда вы сидите в одиночестве, и перед вами на коврике только кошка, которая вылизывает своего котёнка, и вы так сосредоточенно наблюдаете за этой процедурой, что пропусти кошка хоть одно ушко, это по-настоящему выведет вас из себя?
– Я бы сказала, что это ужасно ленивое состояние.
– Напротив, это состояние утомительно активное. Вот в таком я сейчас состоянии, а поэтому продолжайте со всеми подробностями. Как я понимаю, люди в этих местах обретают такое же преимущество над людьми в городе, какое обрёл бы паук в темнице над пауком в коттедже с учётом разных обитателей этих мест. И всё-таки главная их привлекательность не в положении наблюдателя. Они действительно живут более глубокой жизнью, оставаясь самими собой; их жизнь менее поверхностна и пуста, менее изменчива в зависисмости от внешних вещей. Я могу себе представить, что здесь можно полюбить на всю жизнь, и это несмотря на моё твёрдое убеждение, что любовь длительностью более года не существует. Положение одних можно сравнить с голодным человеком, которому предоставили одно блюдо, и он весь свой аппетит сконцентрировал именно на нём, оценив блюдо по достоинству; а положение других – с человеком, которого усадили за стол, накрытый французскими поворами: возможно, он сможет получить удовольствие от всего в целом, на каждая отдельная деталь останется лишь маленькой частицей в его воспоминаниях.
– О, да мы здесь такие же, как и везде! Вы поймёте, когда узнаете нас поближе, – заключила миссис Дин, в какой-то мере озадаченная моей речью.
– Ну извините, – ответствовал я, – вы сама, дорогой мой друг, убедительное свидетельство, опровергающее ваше утверждение. За исключением нескольких незначительных провинциальных черт, вы не обладаете отличительными манерами, которые я имею привычку считать присущими вашему классу. Я уверен, что вы размышляли надо всем гораздо больше, чем обычная прислуга. Вы были принуждены развивать свою способность мыслить по воле обстоятельств – вам было не до того, чтобы растрачивать свою жизнь на глупые мелочи.
Миссис Дин рассмеялась.
– Я действительно считаю себя человеком уравновешенным и рассудительным, – сказала она, – но это не просто оттого, что я живу среди холмов, вижу одни и те же лица и выполняю одну и ту же работу, и всё это из года в год. Я прошла через серьёзные испытания, и они научили меня мудрости. И к тому же я читала больше, чем вы можете вообразить, мистер Локвуд. Вы не найдёте ни одной книги в этой библиотеке, в которую бы с не заглянула и из которой бы не вынесла что-то для себя, если только не считать сочинения на греческом и латинском, да и на французском, – хотя и те я могу отличить друг от друга. И можно ли ждать большего от дочери бедного человека? Однако, если уж я должна продолжить свой рассказ в непринуждённом стиле, то пора продолжать, а вместо того, чтобы перескочить через три года, будет неплохо перенестись в последовавшее за описанными событиями лето 1778 года, почти на двадцать три года назад.
Глава VIII
Одним прекрасным июньским утром родился мой первый питомец, последний маленький красавец из древнего рода Эрншо. Мы косили сено на дальнем поле, когда девушка, которая обычно приносит завтраки, прибежала к нам через луг на час или два раньше. Она звала меня уже на бегу.
– О, какое прекрасное дитя! – говорила она, задыхаясь. – Самый чудный парень, какие только являлись на свет! Но врач сказал, что госпожа наверняка умрёт: он сказал, что все эти месяцы у неё была чахотка. Я слышала, как он сказал мистеру Хиндли: «А теперь её здесь ничего не держит, и она не доживёт до зимы». Ты должна срочно пойти домой. Ты будешь его нянчить, Нелли: кормить его молоком с сахаром, смотреть за ним днем и ночью. Хотела бы я быть на твоём месте – ведь он будет совсем твой, когда не станет госпожи!
– Так что она, очень больна? – спросила я, отбросив грабли и завязывая шляпку.
– Полагаю, что да. Но вид у неё бодрый, – ответила девушка, – и говорит она так, будто не собирается умирать и доживёт до того, как он станет вдрослым мужчиной. Она потеряла от радости голову, малыш такой красавец! Будь я на её месте, я бы и правда не стала умирать – поправилась бы только от одного его вида, несмотря на Кеннета. Я от него просто без ума. Тётушка Ачер принесла этого херувима хозяину в дом, и лицо его просветлело, но тут выскочил вперёд этот старый ворчун и говорит: «Эрншо, это благословение, что жена одарила вас таким сыном. Когда она пришла, я сразу понял, что долго ей не продержаться; ну а теперь должен вам сказать, что зима её, вероятно, доконает. Не горюйте слишком сильно и не мучайте себя – здесь ничего не поделаешь. А кроме того, следовало бы вам лучше подумать, и не выбирать такую хрупкую тростинку!
– И что ответил хозяин? – поинтересовалась я.
– Думаю, он выругался; но мне было не до него, я всё так и смотрела на дитятко, – и она снова с восторгом начила описывать младенца.
Тут я не с меньшим рвением, чем она, поспешила домой, чтобы и самой им полюбоваться, хотя и очень опечалилась из-за мистера Хидли. В его сердце доставало места только для двух идолов: для его жены и для него самого; он обоих любил до безумия, а жену просто обожал, и я не могла себе представить, как он перенесёт утрату.
Когда мы добрались до Грозового Перевала, он стоял у входа, и я, проходя мимод, спросила:
– Как малыш?
– Ещё немного и побежит, Нелл! – ответил он, изображая весёлую улыбку.
– А хозяйка? – осмелилась поинтересоваться я. – Врач сказал, что она…
– К чёрту врача! – прервал он меня, краснея. – Фрэнсис права: через неделю она наверняка поправится. Ты идёшь наверх? Скажешь ей, что я приду, если она пообещает не разговаривать. Я ушёл от неё, потому что она не может угомониться, всё говорит и говорит, а она должна – скажи ей, мистер Кеннет так говорит, – она не должна разговаривать.
Я передала это послание миссис Эрншо. Она была, казалось, в весёлом расположении духа и радостно ответила:
– Да я почти и слова не сказала, Эллен, а он уж дважды выходил расплакавшись. Ну хорошо, скажи, я обещаю, что не буду разговаривать, но это не значит, что я не могу над ним посмеяться!
Бедняжка! Даже в последнюю неделю перед смертью весёлый нрав её не угасал, а её муж настаивал на своём с упрямством, – нет, даже с гневом, – утверждая, что здоровье её улучшается с каждым днём. Когда Кеннет предупредил его, что на данном этапе болезни любое лекарство бесполезно и что нет необходимости пускаться в расходы и платить за его визиты, Хиндли ответил: «Я и сам знаю, что не нужно… Она хорошо себя чувствует и больше не нуждается в ваших посещениях! У неё никогда не было никакой чахотки. Была лихорадка, и она прошла. Пульс у неё теперь такой же медленный, как и у меня, и щёки такие же холодные».
То же самое он рассказывал и жене, и она, казалось, ему верила. Но однажды ночью, когда она, склонившись на его плечо, делилась своими мыслями о том, что завтра уже сможет встать, у неё начался приступ кашля, довольно лёгкий, и Хиндли взял её на руки; она обвила руками его шею, лицо её изменилось и она умерла.
Как девушка и предполагала, ребенок, Гэртон, оказался полностью на моих руках. Мистеру Эрншо достаточно было видеть мальчика здоровым и не слышать его плача; но это только то, что касалось ребёнка. Сам же он впал в отчаяние; скорбь его была такого рода, что не выплакать слезами. Он не рыдал и не молился – он всех проклинал и всем бросал вызов: ненавидел и Бога, и человека, предавался безрассудному распутству. Прислуга не смогла долго выносить его тиранию и злость: мы с Джозефом оказалась единственными, кто остался. Сердце не позволяло мне бросить своего питомца; а кроме того, видите ли, я была его молочной сестрой, и потому могла простить его поведение с большей готовностью, чем посторонний человек. Джозеф остался, чтобы попрекать и бранить жильцов и работников, и потому что его призвание быть там, где творится много зла, чтобы всех попрекать.
Дурное поведение и плохие приятели хозяина стали плохим примером для Кэтрин и Хитклиффа, а его отношение к последнему даже святого сделало бы злодеем. А в тот период в парнишке, и право, появилось что-то дьявольское. Ему доставляло удовольствие быть свидетелем того, что Хиндли опускается дальше некуда, что он изо дня в день явственно погружается в мрачность и свирепую жестокость.
Я не могу описать даже половины того ужаса, что творился в нашем доме. Священник перестал нас посещать, и в конце концов, все порядочные люди стали держаться от нас подальше. Исключением, разве что, были визиты Эдгара Линтона к мисс Кэти.
В пятнадцать лет она стала королевой округи; ей не было равных, и она, по правде говоря, превратилась в надменное и упрямое создание! Признаюсь, она мне перестала нравиться после того, как детство её миновало, и я часто досаждала ей, стараясь сбить с неё спесь; однако зла она на меня никогда не держала. Она была удивительно постоянна в старых привязанностях: даже Хитклифф неизменно сохранял своё влияние на неё, и молодому Линтону, со всеми его достоинствами, трудно было произвести столь же сильное впечатление.
Он был моим покойным хозяином; вот его портрет над камином. Раньше его портрет висел на одной стороне, а портрет его жены – на другой. Но её портрет убрали; в противном случае вы могли бы посмотреть, какая она была. Вам хорошо видно?
Мисс Дин подняла свечу, и я разглядел лицо с мягкими чертами, очень сильно напоминающее молодую леди в Грозовом Перевале, но с выражением более печальным и добродушным. Портрет был очень мил. Длинные светлые волосы слегка завивались на висках, глаза – большие и серьёзные, фигура утончённая, даже слишком. Меня не удивило, что Кэтрин Эрншо могла забыть своего первого друга ради такого человека. Гораздо больше меня удивило другое: как мог он, с соответствующим складом ума, плениться Кэтрин Эрншо.
– Очень приятный портрет, – заметил я, обращаясь к экономке. – Он такой и был?
– Да, – ответила она. – Но он выглядел лучше, когда воодушевлялся. Таков был его повседневный вид; ему вообще не хватало вдохновения.
С Линтонами Кэтрин поддерживала отношения со времени своего пятинедельного пребывания у них. И так как она не имела намерения демонстрировать в их компании грубые стороны своей натуры и считала постыдным вести себя грубо там, где с ней неизменно обращались так вежливо, она своей искренней сердечностью очаровала престарелых леди и джентльмена, а также заслужила восхищение Изабеллы и покорила сердце её брата. Поначалу Кэтрин это льстило, так как она была очень честолюбива, а впоследстии она приспособилась к такой двойственности своего характера, явно не намереваясь кого-то обманывать. В том месте, где Хитклиффа называли «грубым молодым хулиганом» и считали, что он «хуже зверя», она следила за тем, чтобы не вести себя, как он. Однако дома Кэтрин не была склонна проявлять вежливость, за которую её просто высмеяли бы, равно как и демонстрировать несвойсвенные её натуре черты, ибо этим она не заслужила бы ни доверия, ни похвалы.
У мистера Эдгара редко хватало мужества посетить Грозовой Перевал в открытую. Его приводила в ужас репутауция Эрншо, и он боялся встречи с ним. Однако принимали его всегда как можно любезнее: хозяин сам старался его ничем не обидеть, понимая, зачем тот пришёл; а если уж у него не получалось вести себя любезно, то старался не показываться на глаза. Я склонна думать, что его появления там были неприятны Кэтрин; она никогда не хитрила, не строила из себя кокетку, и, по всеё видимости, была против того, чтобы два её друга вообще встречались. Когда Хитклифф выражал своё презрительное отношение к Линтону в присутствии последнего, она не могла хотя бы отчасти поддержать Хитклиффа, как она делала во время отсутствия Линтона. Когда же Линтон выказывал своё отвращение и презрение к Хитклиффу, она не могла воспринимать это с безразличием, словно унижение её друга детства ничего для неё не значит. Я частенько смеялась над её затруднительными положениями и многочисленными неприятностями, которые она тщетно пыталась скрыть из-за моих насмешек. Это походило на дурной тон: но она была так горда, что жалеть её среди этих её несчастий было просто невозможно, пока она не обратилась к смирению. Однако, в конце концов, она призналась мне во всем и стала полагаться на меня: больше не было ни единой души, к которой она могла бы обратиться за советом.
Однажды в полдень мистер Хиндли ушёл из дома, и Хитклифф надумал ради такого дела устроить себе праздник. Думаю, ему тогда уже было шестнадцать, и хоть черты лица у него были непрохие, и умом он не был обделён, он умудрялся производить отталкивающее впечатление и внешним видом и поведением, хотя в теперешнем его облике от этого не осталось и следа.
В первую очередь, он к этому времени растерял все преимущества, которые даёт раннее обучение; продолжительная тяжёлая работа, рано начинавшаяся и поздно заканчивавшаяся, лишила его того любопытства, которое раньше способствовало его тяге к знаниям, любви к книгам и учению. Детское чувство превосходства, развитое в нём поблажками старого мистера Эрншо, угасло. Он упорно и долго старался не отстать в учёбе от миссис Кэтрин, но сдался с горьким, хотя и молчаливым сожалением. Причём сдался он окончательно. Обнаружив, что неизбежно должен опуститься ниже прежнего уровня, он не постарался предпринять хоть какие-то шаги, чтобы идти вперёд. Затем его внешний облик стал соответствовать внутреннему разладу: походка стала неуклюжей, а взгляд – неприятный, исподлобья. Присущая его натуре скрытность увеличилась почти до идиотической угрюмой необщительности, и он, по всей видимости, стал получать мрачное удовольствие от того, что у немногих своих знакомых начал вызывать не уважение, а отвращение.
Они с Кэтрин всё ещё оставались постоянными спутниками друг друга, когда у Хитклиффа были сезонные передышки между трудами. Но он перестал выражать словами своё восхищение Кэтрин и со злобным подозрением уклонялся от её девчачьих ласк, словно думал, что, расточая на него такие знаки привязанности, невозможно испытывать удовольствия.
В вышеупомянутый день Хитклифф вошёл в дом с заявлением, что он сегодня не собирается ничего делать. Я в это время помогала Кэтрин с её платьем. До его заявления ей не приходило в голову, что он именно в этот день будет без дела, и она вообразила, что весь дом будет полностью в её распоряжении, а потому ей каким-то образом удалось известить мистера Эдгара об отсутствии своего брата, так что теперь она готовилась его принять.
– Кэти, ты занята сегодня после полудня? – спросил Хитклифф. – Ты куда-нибудь уходишь?
– Нет, идёт дождь, – ответила она.
– А почему ты тогда в этом шёлковом платье? – спросил Хитклифф. – Надеюсь, никто сегодня сюда не придёт?
– Насколько я знаю, нет, – запинаясь, проговорила мисс. – Но ты же сейчас должен быть в поле, Хитклифф. Уже час прошёл после обеда. Я думала, ты ушёл.
– Хиндли не часто избавляет нас от своего проклятого присутствия, – заметил мальчик. – Сегодня я больше не буду работать – останусь с тобой.
– О, Джозеф всё расскажет, – высказала она предположение. – Тебе лучше пойти!
– Джозеф грузит известь в дальнем конце Пенистон Крэгс. Он будет там до темна, и ничего не узнает.
С этими словами он подошёл к камину и там уселся. Кэтрин, сдвинув брови, поразмыслила с минуту – она считала необходимым сгладить вопрос внезапного появления гостей.
– Изабелла и Эдгар Линтон говорили о том, что сегодня заедут, – заявила она после минутного молчания. – Поскольку идёт дождь, навряд ли они появятся. Но если они всё-таки приедут, то ты рискуешь нарваться на неприятности.
– Прикажи Эллен сказать, что ты занята, – настаивал он. – Не выставляй меня из-за этих твоих жалких и глупых друзей! Иногда меня уж так и подмывает сказать, что они… но нет, не буду…
– Что они – что? – закричала Кэтрин, глядя на него с обеспокоенным видом. – О, Нелли! – капризно добавила она, дернув головой и отсраняясь от моих рук. – Ты так меня причесала, что все локоны пропали! Хватит уже. Оставь меня в покое.
– Тебя так и подмывает сказать, Хитклифф, что они – что?
– Да ничего… Ты только посмотри на этот календарь на стене. – Он указал на висевший около окна листок и продолжал: – Крестами отмечены все вечера, которые ты проводила с Линтонами, а точками – те, что со мной. Видишь? Я отмечал каждый день.
– Да. И очень глупо. Я и не замечала этого! – ответила Кэтрин капризным тоном. – Ну и какой в этом смысл?
– Показать тебе, что я всё замечал! – ответил Хитклифф.
– И что, я всегда должна была сидеть с тобой? – требовательно заявила она, ещё более раздражаясь. – Что мне от этого? О чём мы говорим? Всё, что ты говоришь, чтобы меня развлечь, да и всё, что делаешь, под силу любому глупцу или ребёнку!
– Ты никогда раньше не говорила мне, что я мало разговариваю, или что тебе не нравится моя компания, Кэти! – воскликнул Хитклифф в сильном волнении.
– Это и вовсе не компания, когда люди ничего не знают или ничего не говорят, – пробурчала она.
Её собеседник поднялся, но времени для дальнейшего выражения чувств у него не оказалось, так как прослышался топот копыт по мощёной дороге и, осторожно постучав, вошёл молодой Линтон. Лицо его светилось от радости из-за неожиданного приглашения, которое он получил. Несомненно, Кэтрин отметила разницу между двумя друзьями, когда один вошёл, а другой вышел. Контраст можно сравнить с тем, что возникает при виде бесцветной холмистой местности, где добывают уголь, или при виде прекрасной плодородной долины. Такова же была разница и в их голосах, и во фразах, ими произнесённых. Вошедший был приятен, говорил в спокойной манере и произносил слова вот как вы произносите – не так грубо, как мы здесь говорим, а мягче.
– Я не слишком рано пришёл? – спросил он, бросив взгляд в мою сторону.
Я начала вытирать тарелки и протирать ящики в дальнем конце кухонного шкафа.
– Нет, – ответила Кэтрин. – Что ты там делаешь, Нелли?
– Свою работу, мисс, – сказала я. (Мистер Хиндли дал мне указание не оставлять её наедине с Линтоном, если тот решит нанести визит.)
Кэтрин встала сзади меня и злобно прошептала:
– Убирайся отсюда вместе со своими тряпками. Когда в доме собирается компания, прислуга не должна убирать и мыть в комнате, где все собрались!
– Сейчас как раз хорошая возможность, когда нет хозяина, – громко заявила я. – Он терперь не может, когда я здесь кручусь в его присутствии. Не сомневаюсь, что мистер Эдгар меня простит.
– Зато я не могу терпеть, когда ты крутишься здесь в моём присутствии! – властно воскликнула молодая леди, не дав времени своему гостю что-либо сказать. После небольшой перепалки с Хитклиффом она никак не могла вернуться в спокойное состояние.
– Мне очень жаль, что это так, мисс Кэтрин, – отозвалась я и с усердием продолжила своё занятие.
Кэтрин, полагая, что Эдгар не видит её, выхватила из моей руки тряпку и ущипнула меня за руку, долго и злобно выкручивая. Я уже говорила, что не любила её и даже получала некоторое удовольствие, унижая её время от времени. Кроме того, она ушипнула меня очень больно, поэтому я встала с колен и закричала:
– О мисс, как это отвратительно! Вы не имеете права меня щипать, и я не собираюсь это выносить!
– Я не дотрагивалась до тебя, врунья! – выкрикнула она, протянув руку, чтобы опять повторить сделанное; уши у неё покраснели от злости. Она никогда не умела скрывать свои чувства – лицо её сразу так и вспыхивало.
– А что тогда вот это? – парировала я, показывая явное багровое пятно, чтобы опровергнуть её слова.
Она топнула ногой, на миг заколебалась, а затем, побуждаемая духом противоречия внутри неё, ударила меня по щеке таким жгучим ударом, что у меня на глазах выступили слёзы.
– Кэтрин, милая! Кэтрин! – вмешался Линтон, поражённый тем, что его идол совершил сразу два недостойных действия: обман и насилие.
– Выйди из комнаты, Эллен! – повторила Кэтрин, вся дрожа.
Маленький Гэртон, который следовал за мной повсюду и сейчас сидел около меня на полу, увидев мои слёзы, разревелся и сам и, всхлипывая, стал жаловаться на «злую тётю Кэти». Последняя в свою очередь направила свой гнев на его несчастную голову: она схватила его за плечи и стала трясти бедного ребёнка, пока он не посинел, и Эдгар, не раздумывая, схватил её за руки и освободил малыша. В тот же миг, как малыш был освобождён, изумлённый молодой человек почувствовал, как её рука приложилась к его собственному уху, да так, что на шутку это никак не походило. Он отпрянул в ужасе. Я взяла Гэртона на руки и ушла с ним на кухню, оставив дверь открытой, ибо мне было интересно понаблюдать, как они уладят это разногласие. Оскорблённый гость, бледный, с дрожащей губой, направился к тому месту, где положил перед этим свою шляпу. «Ну и хорошо, – сказала я сама себе. – Вот тебе предупреждение, и теперь – уходи! Добро ещё, что тебе дали возможность увидеть её подлинную натуру».
– Куда вы идёте? – требовательно спросила Кэтрин, направляясь к двери.
Он отступил в сторону и попытался пройти.
– Вы не должны уходить! – воскликнула она решительно.
– Я должен уйти и уйду! – ответил он приглушённым голосом.
– Нет, – настаивала она, схватившись за ручку двери. – Не сейчас, Эдгар Линтон. Садитесь. Вы не оставите меня в таком состоянии. Я буду чувствовать себя несчастной весь вечер, и всё из-за вас!
– Разве могу я остаться после того, как вы меня ударили? – спросил Линтон.
Кэтрин промолчала.
– Посте этого я вас боюсь, и мне стыдно за вас, – продолжал он, – и я больше сюда не приду!
У Кэтрин заблестели глаза и задёргались веки.
