– Дай мне только снять мокрую одежду, и я всё тебе расскажу, Нелли, – ответил он. Я наказала ему быть осторожным, чтобы не разбудить хозяина, и пока я ждала, чтобы он разделся и не задувала свечу, он продолжал: – Мы с Кэти сбежали из прачечной, чтобы побродить на свободе и взглянуть на огни в Грандж. Мы думали, что просто сходим и посмотрим, не проводят ли младшие Линтоны воскресные вечера, стоя и дрожа по углам, тогда как их отец и мять сидят и пьют, поют и смеются, и портят себе глаза у огня. Думаешь, они так и делают? Или, думаешь, их посылают читать проповеди, а прислуга проверяет, знают ли они катехизис, а потом отправляют их заучивать столбцы имён из Писания, если они плохо ответили?
– Видимо, нет, – сказала я. – Они, несомненно, хорошие дети и не заслужили такого обращения, какого заслуживаете вы за своё плохое поведение.
– Да нет же, Нелли, – сказал он. – Не говори ерунды! Мы бежали от самой вершины нашего Грозового Перевала до их парка без остановки. Кэтин едва выдержала такую гонку, потому как ей пришлось бежать босиком. Тебе завтра нужно будет поискать её туфли на болоте. Мы пролезли через дыру в изгороди, ощупью нашли дорожку и расположились на участке с цветами под окном гостиной. Оттуда проходил свет – ставен они не закрывали, а шторы были задёрнуты лишь наполовину. Мы оба смогли заглянуть внутрь, встав на фундамент и держась за подоконник, и что мы увидели… Ах, это было прекрасно! Великолепное помещение, устланное малиновым ковром, такие же, накрытые малиновым, стулья и столы, и чистый белый потолок с золотым обрамлением, целый дождь стеклянных капель, свисающих на серебряных цепочках в центре и мерцающих в мягком свете свечей. Стариков мистера и миссис Линтон там не было, Эдгар с сестрой были полностью предоставлены сами себе. Думаешь, они были счастливы? Нам бы на их месте казалось, что мы на небесах! А вот догадайся, что эти хорошие детки делали? Изабелла – думаю, ей уже одиннадцать, она на год младше Кэти – лежала в дальнем конце комнаты и кричала; она орала так, словно ведьмы втыкают в неё раскалённые докрасна иголки. Эдгар стоял у камина и беззвучно плакал, а посреди стола сидела маленькая собачонка, которая трясла лапой и скулила; эту собачонку, как мы поняли из их взаимных обвинений, они не могли поделить и потому чуть не разорвали её на части. Идиоты! Вот в чём они находили удовольствие! Ссорились из-за того, кто будет держать этот тёплый пушистый комочек, и каждый начал плакать, потому что ни он, ни она, после драки из-за этого, уже не хотели его брать. Мы вовсю расхохотались над такими избалованными детками, и мы их запрезирали! Ты когда-нибудь видела, чтобы я захотел того, чего хотелось Кэтрин? Или видела, чтобы мы, будучи предоставлены сами себе, кричали, рыдали и катались по полу по всей комнате, и таким вот манером развлекались? Да хоть и за тысячу жизней я бы никогда не променял те условия, в которых я здесь живу, на жизнь Эдгара Линтона в Трашкрос Грандж. Даже если бы у меня появилась тогда возможность сбросить Джозефа с самой высокой крыши или покрасить весь фасад дома кровью Хиндли!
– Тише, тише! – прервала его я. – Ты так и не рассказал мне, Хитклифф, как получилось, что Кэтрин там осталась?
– Я же сказал тебе, что мы смеялись, – ответил он. – Линтоны нас услышали и тут же оба стрелой вылетели из двери. Сначала наступила тишина, а потом крики: «О, мама, мама! О, папа! О, мама, иди сюда! О, папа! Ой!». Они и правда завывали что-то в этом роде. Мы стали издавать страшные звуки, чтобы испугать их ещё больше, а потом мы отпрыгнули от подоконника, потому что кто-то стал открывать засовы, и мы поняли, что нам лучше сбежать. Я держал Кэти за руку и помогал ей, но она вдруг упала. «Беги Хитклифф, беги! – прошептала она. – Они спустили бульдога, и он в меня вцепился!». Этот дьявол схватил её за лодыжку, Нелли. Я слышал его мерзкое фырканье. Кэти не кричала… нет! Она не опустилась бы до крика, даже если бы её подняла на рога бешения корова. Зато кричал я. Я прокричал столько проклятий, что можно было уничтожить любого злодея во всём христианском мире. И я взял камень и засунул его собаке между челюстями, и старался изо всех сил пропихнуть его ему в глотку. Наконец выскочил с фонарём злобгый слуга, кричавший: «Держи его крепко, Скалкер! Держи!» Однако, увидев, что происходит со Скалкером, он запел по-другому. Собаку оттащили; её огрормный бордовый язык вывалился на полфута, а изо рта струилась кровавая слюна. Мужчина поднял Кэти; она потеряла сознание, – я уверен, что не от страха, а от боли. Он внёс её в дом; я последовал за ними, бурча проклятия и обещая отомстить. «Кого поймали, Роберт?» – подначивал Линтон, стоя у входа. «Скалкер поймал маленькую девочку, – ответил слуга. – И с ней парнишка, – добавил он крепко меня схватив, – и выглядит он как самый отпетый! Очень похоже на то, что грабители решили запустить их в окно, чтобы они потом, когда все заснут, открыли двери для всей шайки, и тогда они могли бы запросто нас всех убить. Попридержи свой язык, ты, воришка с поганым ртом! За такое пойдёшь на виселицу. Мистер Линтон, сэр, не убирайте ружьё». – «Нет-нет, Роберт, – подхватил старый дурак. – Эти негодяи знали, что вчера я получил деньги за аренду; думали, что застанут меня врасплох. Заходи! Уж я устрою им приём. Джон, ты там закрой на цепочку. Дай Скалкеру воды, Дженни. Вломиться к судье в его цитадель, да ещё и в субботу! Есть предел их наглости? О, Мэри, дорогая, вы только посмотрите! Не бойтесь, это всего лишь мальчишка, однако в лице его уже явно видны черты злодея. Разве не будет это доброе дело для всей страны, если его сейчас же вздёрнут, уже до того, как натура его проявится в действии так же явно, как и черты его лица». Он потащил меня под канделябр, а миссис Линтон водрузила на нос очки и в ужасе всплеснула руками. Трусливые детки тоже подползли ближе. Изабелла шепелавила: «Страшилище! Посади его в подвал, папа. Он точно такой, как и сын гадалки, который украл моего ручного фазана. Правда, Эдгар?»
Пока они меня рассматривали, Кэти пришла в себя. Она услышала последние реплики и рассмеялась. Эдгару Линтону, внимательно к ней присмотревшемуся, достало ума её признать. Ты же знаешь, они видели нас в церкви, хоть мы и редко с ними где-либо встречались.
– Так это миссис Эрншо! – прошептал он матери. – И посмотри, как Скалкер её покусал… как сильно у неё кровь идёт из ноги!
– Миссис Эрншо? Ерунда! – выкрикнула дама. – Миссис Эрншо шастает по пустоши с цыганом! И всё же, мой дорогой, ребёнок в печальной ситуации… ну а как ещё… она ведь может остаться хормой на всю жизнь!
– Какая преступная халатность со стороны её брата! – воскликнул мистер Линтон, поворачиваясь к Кэтрин. – Как я понял из рассказов Шилдерса (это их священник), он допускает, чтобы она росла в абсолютной дикости. Ну а кто же это? Где она подхватила такого спутника? Ого! Могу с уверенностью заявить, что это то самое странное приобретение моего покойного соседа, сделанное во время его путешествия в Ливерпуль: отпрыск какого-нибудь индейца-матроса, либо брошенный американецами или испанцами.
– Как бы там ни было, злобный мальчишка, – заметила старая леди. – Ты обратил внимание, какой у него язык, Линтон? Я в ужасе, что моим детям прищлось услышать подобное.
Я снова принялся скверннословить – ты уж не сердись, Нелли, – и потому Роберт приказал меня увести. Я отказался уходить без Кэти. Он вытащил меня в сад, сунул мне в руки фонарь, заверил меня, что мистера Эрншо известят о моём поведении, и, приказав мне идти прямой дорогой, запер за мной дверь. Шторы в одном углу всё ещё не были опущены, и я остался, чтобы следить, что происходит, потому что, если бы Кэтрин выразила желание вернуться, а они бы этому воспрепятствовали, я готов был разбить их огромные стеклянные окна на миллион осколков. Она тихо сидела на софе. Миссис Линтон сняла с неё серый плащ, который мы позаимствовали для нашего путешествия у доярки, и, как я понял, дружески её отчитывала. Кэтрин всё-таки юная леди, и они не обходились с ней так, как со мной. Потом служанка принесла тазик с тёплой водой и помыла ей ноги, мистер Линтон приготовил ей глинтвейн, Изабелла высыпала ей на колени все пирожные из тарелки, а Эдгар стоял на расстоянии и глазел, разинув рот. После этого они высушили и расчесами её прекрасные волосы, и дали ей пару огромных домашних тапочек, и пододвинули её к огню. И так я оставил её такой весёлой, что дальше и некуда; а она делила свое угощение между маленькой собачкой и Скалкером, которого пощипывала за нос, пока тот ел, и благодаря ей зажигались радостные искорки в пустых голубых глазах Линтонов – слабое отражение её очаровательного личика. Я видел, что они все оказались во власти глупого восхищения – она ведь столь явно выше их… да и вообще, всех живущих на земле. Правда, Нелли?
– У этого дела последствия будут горазно серьёзнее, чем ты предполагаешь, – ответила я, укрывая его и гася свет. – Ты неисправим, Хитклифф, и мистер Хиндли будет вынужден пойти на крайности, вот посмотришь.
Мои прогнозы оказались более точными, чем я желала. Неудачное приключение детей привело Эрншо в ярость. На следующее утро мистер Линтон, чтобы исправить ситуацию, самолично нанёс нам визит и прочитал молодому хозяину лекцию по поводу того, на какой путь он направляет свою семью, и что ему следует внимательнее присматриваться к тому, что вокруг него происходит.
Хитклиффа не выпороли, но ему заявили, что первое же слово, сказанное им миссис Кэтрин, будет означать, что его выгонят со двора. Миссис Ерншо взялась следить за тем, чтобы её золовка после возвращения домой вела себя пристойно; при этом она стала прибегать к хитрости, а не к силе, ибо поняла, что силой здесь ничего не добиться.
Глава VII
Кэти оставалась в Трашкрос-Грандж пять недель, до Рождества. К этому времени нога её практически зажила, а манеры улучшились. В этот период наша хозяйка её часто навещала; она выработала план изменить Кэти, стараясь поднять у неё самоуважение с помощью красивой одежды и лести. Кэти с готовностью принимала и то, и другое. Таким образом, вместо диковатой дикарки, непривычной к шляпкам, которая прыгала по дому и, ворвавшись, готова была задушить нас в своих объятиях, с красивого чёрного пони спустилась очень достойная персона с каштановыми локонами, ниспадавшими из-под бобровой шляпки с пером, и в длинной амазонке, которую нужно было поддерживать двумя руками, чтобы вплыть в дом. Хиндли подхватил её с лошади и восторженно воскликнул:
– Кэти, да ты прямо красавица! Я совсем тебя не знал. Теперь ты выглядишь как леди. Изабелла Линтон не идёт с ней ни в какое сравнение. Правда, Франсез?
– Изабелла не наделена такими достоинствами от природы, – ответила его жена. – Но Кэтрин не должна забываться, чтобы снова здесь не одичать. Эллен, помогите мисс Кэтрин отнести вещи… А ты подожди, дорогая, дай я помогу развязать тебе шляпку, иначе ты растреплешь локоны.
Я сняла с неё амазонку, и нашему взору открылось шёлковое платье в шотландскую клетку, белые пантолончики и лакированные туфельки. Глаза её светились радостью, когда собаки прыгая бросились её приветствовать, но она почти до них не дотрагивалась, так как боялась, что они испортят её великолепную одежду. Меня она нежно поцеловала; я вся была в муке, готовила рождественский пирог, и потому обнять меня было невозможно. А потом она огляделась, ища Хитклиффа. Мистер и миссис Эрншо с беспокойством ждали их встречи, полагая, что по этой встрече они в какой-то мере смогут судить, какие у них есть основания надеяться, что они добились успеха, разлучив двух друзей.
Сначала Хитклиффа никак не могли найти. Если до отсутствия Кэтрин он отличался беспечностью и небрежностью, и это никого не занимало, то с тех пор его пренебрежение увеличилось в десятикратном размере. Никто кроме меня не говорил ему из добрых побуждений, что он грязный мальчик, и не заставлял его идти помыться раз в неделю; дети в его возрасте редко получают удовольствие от мыла и воды. По этой причине – не говоря уж о его одежде, которая прослужила ему три месяца в грязи и пыли, – и его густые нечёсаные волосы, и всё лицо его и руки не блистали чистотой. По всей видимости, он спрятался за скамьёй, когда увидел, что вместо его отчаянной грубоватой спутницы, которую он ждал, в дом вошла блестящая грациозная девица.
– А что это Хитклиффа здесь нет? – требовательно спросила она, стягивая перчатки и демонстрируя чудесно побелевшие от ничегонеделания и постоянного пребывания в доме пальчики.
– Хитклифф, ты можешь выйти сюда, – крикнул мистер Хиндли, радостно предвкушая смущение Хитклиффа и представляя, каким отталкивающим уличным мальчишкой он вынужден будет сейчас здесь предстать. – Ты можешь, как и вся остальная прислуга, выйти и поприветствовать мисс Кэтрин с приездом.
Кэти, углядев Хитклиффа в его укрытии, бросилась его обнимать. За секунду она запечатлела семь или восемь поцелуев на его щеке, а потом остановилась, отстранилась и, залившись смехом, воскликнула:
– Какой же ты чумазый и сердиный! И какой забавный… забавный и мрачный! Но всё это из-за того, что я привыкла к Эдгару и Изабелле Линтон. Ну же, Хитклифф, ты что, забыл меня?
Она задала этот вопрос не без основания, так как стыд и гордость отразились двойной мрачностью на его лице, и он не мог сдвинуться с места.
– Пожмите же руки, Хитклифф, – снисходительно заявил мистер Эрншо. – На этот раз – разрешается.
– Не буду, – ответил мальчик, обретя, наконец, дар речи. – Не буду здесь стоять, чтобы надо мной смеялись. Не буду это терпеть!
И он вырвался бы из круга, если бы мисс Кэти снова его не схватила.
– Я и не собиралась над тобой смеяться, – сказала она. – Просто не могла удержаться. Хитклифф, давай же, наконец, пожмём друг другу руки! Из-за чего ты дуешься? Это просто из-за того, что ты так странно выглядишь. Если ты помоешь лицо и причешешься, всё будет отлично. А то ты такой грязный!
Она озабоченно смотрела на его тёмные пальцы, которые держала в своих руках, и на своё платье, и опасалась, что его прикосновения платья не украсят.
– Не нужно тебе было до меня дотрагиваться, – ответил Хитклифф, поймав её взгляд и отдёрнув руку. – Я буду таким грязным, каким захочу. Мне нравится быть грязным, так я и буду.
С этими словами он вылетел из комнаты, вызвав радость хозяина и хозяйки, и серьёзную обеспокоенность Кэтрин, которая не могла понять, почему это её замечания могли привести к такой демонстрации дурного нрава.
Сыграв роль горничной для вновь прибывшей, поставив пироги в печь и осветив дом и кухню весёлым ярким огнём, подобающим для сочельника, я приготовилась посидеть и развлечья пением рождественских песен в одиночку; это всё из-за заверений Джозефа, что весёлые мелодии, которые я выбираю, и близко не стоят к тем песням, что нужно петь. Он сам удалился в свою комнату для молитвы, а мистер и миссис Эрншо были заняты тем, что старались привлечь внимание Кэти к разным смешным побрякушкам, которые они накупили для подарков младшим Линтонам в знак признания их доброты. Они уже пригласили их провести завтрашний день на Грозовом Перевале, и приглашение было принято, но с одним условием: миссис Линтон просила, чтобы её детки ни в коем случае не столкнулись с тем «непослушным мальчишкой, который ругается».
При таких обстоятельствах я осталась в одиночестве. Вдыхала богатый аромат жарких пряностей, восхищалась блестящей кухонной утварью, начищенными до блеска часами, украшенными остролистом, серебрянными кружками, выстроившимися в ряд на подносе и готовыми, чтобы их заполнили подогретым элем с пряностями, и особенно безупречной чистотой тщательно подметённого и намытого пола – предмета моей особой заботы.
Я про себя восторгалась каждым предметом, и потом вспомнила, как старый Эрншо обычно приходил, когда всё вычищено, называл меня умницей и клал мне в руку шиллинг – подарок на Рождество. А после этого я стала вспоминать, как он был добр к Хитклиффу, и как он боялся, что о мальчике никто не будет заботиться, когда смерть его заберёт. И это естественным образом привело меня к размышлениям о том, в каком положении парнишка сейчас оказался, и я от пения перешла к слезам. Потом меня осенило, что гораздо разумнее было бы постараться исправить кое-какие его промахи, чем лить из-за этого слёзы. Я встала и пошла искать его во дворе. Он был недалеко, в конюшне, за своей обычной работой: кормил лошадей; когда я вошла, он поглаживал лоснящуюся спину нового пони.
– Поторопись, Хитклифф! – сказала я. – На кухне так уютно. Джознф ушёл наверх. Поторопись, и я тебя наряжу до того, как мисс Кэти выйдет, и вы тогда сможете сидеть вместе, вдвоём у камина, и болтать до самой ночи.
Он продолжал выполнять свою работу и даже голову не повернул в мою сторону.
– Пошли. Ну что, ты идёшь? – продолжала я. – Там маленькое пирожное для каждого из вас. А тебе ещё нужно полчаса, чтобы переодеться.
Я подождала пять минут, но так и не получив ответа, ушла. Кэтрин ужинала со своим братом и невесткой. Мы с Джозефом разделяли эту невесёлую трапезу, приправленную упрёками с одной стороны и дерзостями с другой. Пирожное и сыр Хитклифа оставались на столе весь вечер непонятно для кого. Он умудрился продолжать работу до девяти часов, а потом упрямо прошагал в свою комнату, не сказав ни слова. Кэтрин сидела допоздна; ей нужно было отдать массу распоряжений по поводу приёма её новых друзей. Она разок зашла на кухню поговорить со своим старым другом, но он уже ушёл, и ей оставалось только спрашивать, что с ним случилось, а потом она и сама ушла.
Утром Хитклифф поднялся рано, и, поскольку это был праздник, ушёл со своим плохим настроением в верескоую пустошь и не появлялся до тех пор, пока всё семейство не отправилось в церковь. Пост и размышления, казалось, благоприятно подействовали на его расположение духа. Он какое-то время покрутился вокруг меня и, собрав всё своё мужество, быстро проговорил:
– Нелли, приведи меня в приличный вид, я буду хорошо себя вести.
– Давно уж пора, Хитклифф, – сказала я. – Ты так огорчил Кэтрин. Прямо тебе скажу, она даже жалеет, что вернулась домой! Кажется, будто ты ей завидуешь, потому что о ней думают больше, чем о тебе.
Мысль о том, что он может завидовать Кэтрин, была ему непонятна, но мысль о её огорчении он понял довольно ясно.
– Она сказала, что огорчена? – поинтересовался он с очень серьёзным видом.
– Она заплакала, когда я ей сказала сегодня утром, что ты опять ушёл.
– Да и я плакал вчера вечером, – заметил он. – И причин для этого у меня было больше, чем у неё.
– Да уж, лечь спать с гордым сердцем и пустым желудком – вот твоя причина, – сказала я. – Гордые люди множат собственные печали. Но если ты устыдишься своей обидчивости, то нужно попросить прощения, когда она войдёт. Ты должен будешь подняться наверх и поцеловать её, и сказать… ну ты лучше меня знаешь, что сказать. Только делай это от всего сердца, без мысли о том, что из-за своей важной одежды она стала для тебя чужой. А теперь, хоть мне и нужно готовить обед, я найду время и подготовлю тебя так, что Эдгар Линтон рядом с тобой будет выглядеть простой куклой, – да он такой и есть. Ты моложе, но могу поклясться, что выше его и шире в плечах раза в два, и ты мог бы сбить его с ног, так что он не успел бы и глазом моргнуть. Думаешь нет?
Лицо Хитклиффа ни минуту просветлело. Потом на него опять нашла туча, и он тяжело вздохнул.
– Нелли, но даже если я сбил бы его с ног раз двадцать, это не сделало бы его менее красивым, а меня бы ничуть не украсило. Как жаль, что у меня не светлые волосы и не белая кожа, что я не так хорошо одет и веду себя не как подобает, и что у меня нет никаких шансов стать богатым, как он!
– И звать мамочку, что бы ни случилось, – добавила я, – и дрожать, если деревенский парнишка занесёт над тобой кулак, и сидеть дома весь день, если дождичек закапал. О, Хитклифф, ты проявляешь слабость духа! Подойди к зеркалу, и я покажу тебе, о чем ты должен жалеть. Видишь эти две линии, что пролегли между глаз, и эти густые брови, которые вместо того, чтобы подниматься дугой, сдвинулись к середине, и парочку этих злыдней, которые запрятались так глубоко, что никогда не открывают свои окна смело, а тайно подглядывают в щёлочки под ними, как шпионы дьявола? Пожалей об этом и научись разглаживать сердитые морщины, прямо смотреть в глаза, превратить этих злыдней в уверенных, невинных ангелов, которым чужды подозрения и сомнения и которые всегда видят друзей, если не убедились, что перед ними враги. Не ходи с выражением злобной дворняги, которая знает, что такое пинки и воспринимает их как должное, но при этом из-за своих страданий ненавидит весь мир так же, как и своего обидчика.
– Иными словами, я должен пожелать прекрасные голубые глаза Эдгара Линтона и даже его лоб, – ответил он. – Я того и желаю, но от этого не ближе к ним ни на шаг.
– Доброе сердце сделает твоё лицо красивым, дорогой, – продолжала я, – даже если ты от природы чернокожий, а злое – превратит самое красивое лицо в уродливое. Ну а теперь, когда ты умыт, причёсан, достаточно покуксился, – скажи мне, разве ты не считаешь, что ты сам довольно красив? Я думаю – да! Ты – прямо переодетый принц. Кто знает, может твой отец был китайским императором, а мать индийской королевой, и каждый из них имел такой доход за неделю, что мог бы купить Грозовой Перевал, а заодно и Трашкрос Грандж? Но тебя выкрали злые матросы и привезли в Англию. Будь я на твоём месте, я стала бы размышлять о своём высоком происхождении, и мысли о том, кем я была, дали бы мне силы, чтобы с достоинством противостоять нападкам мелкого фермера!
Я продолжала болтать в том же духе, и постепенно мрачность ушла с лица Хитклиффа, и он стал выглядеть довольно приятно.
Внезапно наш разговор бел прерван грохотом, возвещавшим, что кто-то едет по дороге и въезжает во двор. Хитклифф бросился к окну, а я к двери, и как раз вовремя, чтобы помочь двум Линтонам, закутанным в накидки и меха, выйти из фамильного экипажа.
Члены семейства Эрншо слезли с лошадей – зимой они часто ездили в церковь верхом. Кэтрин взяла обоих детей за руки, ввела их в дом и усадила перед огнём, который вскоре придал краски их белым лицам.
Я посоветовала своему собеседнику поторопиться и продемонстрировать дружеское расположение, и он с готовностью подчинился. Но тут его постигла неудача: когда он открыл дверь, ведущую на кухню с одной стороны, Хиндли открыл её с другой. Они встретились, и хозяин, увидев его чистым и весёлым, разозлился (а, возможно, просто решил сдержать обещание, которое он дал миссис Линтон), внезапно отшвырнул его резким толчком и гневно приказал Джозефу:
– Выстави этого парня из комнаты! Пусть сидит на чердаке, пока не закончится обед. Он запустит пальцы в пироги и будет красть фрукты, если оставить его здесь одного хоть на минуту.
– Нет, сэр, – не в силах удержаться, вступилась я, – он ничего не будет трогать. Я думаю, ему положена его доля угощений так же, как и всем нам.
– Он получит от меня свою долю порки, если я только поймаю его внизу до того, как стемнеет, – выкрикнул Хиндли. – Проваливай, бродяга! Ещё чего! Ты еще пытаешься притвориться щёголем? Подожди, я доберусь до твоих элегантных локонов – посмотрим, будут ли они длиннее после трёпки!
– Они и так достаточно длинные, заметил Линтон младший, выглядывая из-за двери. – Надеюсь, у него из-за них не разболелась голова. Они у него над глазами прямо как лошадиная грива!
У него не было намерения своим замечанием оскорбить Хитклиффа, однако тот, в силу своей неудержимой натуры, не был готов вынести подобную дерзость со стороны человека, которого он ненавидел и который, кроме того, был его соперником. Он схватил миску с горячим яблочным соусом – первое, что попалось ему под руку, – и выплеснул её всю на лицо и на грудь обидчика, который тут же начал причитать, из-за чего Изабелла и Кэтрин прибежали на место происшествия. Мистер Эрншо сразу же схватил виновника и сопроводил его в комнату, где, без сомнения, применил грубое средство для охлаждения пыла последнего, ибо вернулся он красным и тяжело дыша. Я взяла кухонное полотенце и с некоторым злорадством стара вытирать Эдгару нос и рот, утверждая, что ему поделом, – не надо было вмешиваться. Его сестра заныла и стала проситься домой, а Кэти стояла, сбитая с толку и краснея за всех.
– Тебе не нужно было с ним разговаривать, – упрекала она мистера Линтона. – Он был в плохом настроении, а ты теперь всё испортил. Его выпорют, а я этого терпеть не могу! Я теперь и обедать не смогу. И зачем ты начал с ним говорить, Эдгар?
– Я не начал, – рыдая ответил молодой человек, уворачиваясь от моих рук и заканчивая удалять остатки своим батистовым носовым платочком. – Я маме обещал, что не скажу ему ни слова, и я ему ничего не говорил.
– Ну и не плачь тогда, – презрительно отозвалась Кэтрин, – не убили же тебя. Больше не допускай ошибок. Мой брат идет: замолчи! Тихо, Изабелла! Тебя что, кто-нибудь трогал?
– Ну-ка дети, расселись по местам! – хлопотливо прокричал Хиндли. Этот негодник меня отменно разгорячил. В следующий раз, мистер Эдгар, вершите правосудие собственными кулаками – это разжигает аппетит!
При виде ароматного праздничного стола спокойствие небольшой компании восстановилось. После поездки все проголодались и быстро успокоились, поскольку никакой большой беды не случилось. Мистер Эрншо нарезал мясо и накладывал всем полные тарелки, а хозяйка развлекала гостей оживлённой беседой. Я прислуживала, стоя за её столом, и с болью отметила, что Кэтрин разрезала лежавшее перед ней гусиное крыло с сухими глазами и безразличным видом. «Бессердечный ребёнок, – подумала я тогда про себя. – С какой лёгкостью она забыла о беде своего старого друга. Я никак не думала, что она настолько эгоистична». Тем временем она поднесла большой кусок ко рту, потом отложила его обратно на тарелку; щеки её залились краской, а из глаз брызнули слёзы. Она уронила вилку на пол и поспешно нырнула за ней под скатерть, дабы скрыть свои чувства. Я больше не считала её бессердечной, так как поняла, что она весь день словно пробыла в чистилище и всё думала, как бы ей найти возможность остатьтся одной или навестить Хитклиффа, которого хозяин запер (это я выяснила, когда сделала попытку отнести ему собранную мной еду).
Вечером у нас были танцы. Кэти умоляла, чтобы Хитклиффа выпустили, так как у Изабеллы Линтон не было партнёра. Её просьбы оказались бесполезными, и меня назначили на место недостающего кавалера. От движения и возбуждения вся наша мрачность рассеялась, и нам стало ещё веселее, когда приехал гиммертонский оркестр в составе из пятнадцати инструментов: труба, трамбон, кларнет, фагот, валторна и виолончель, – да ещё и с певцами. Они каждое Рождество объезжают все респектабельные дома и собирают дань, и мы решили, что послушать их будет наилучшим развлечением. После обычных рождественских гимнов, которые они спели, мы настроили их на весёлые песни. Миссис Эрншо любила музыку, и они поэтому долго для нас играли.
Кэтрин тоже любила музыку, но она сказала, что лучше всего её слушать с верхних ступенек лестницы, и поднялась наверх, в темноту. Я последовала за ней. Дверь внизу заперли, даже не заметив нашего отсутствия – так много собралось народа. Кэтрин не остановилась на лестнице, а поднялась дальше, на чердак, где был заперт Хитклифф, и позвала его. Какое-то время он упрямо отказывался отвечать, но она настаивала и, в конце концов, убедила его заговорить с ней через дверь.
Я оставила бедняжек, чтобы не мешать их разговору, пока, как я полагала, не прекратятся песни, и певцы не разойдутся освежиться. Потом я поднялась наверх, чтобы её предупредить. Но я не нашла её с этой стороны двери – её голос доносился изнутри. Эта маленькая обезьянка вылезла через одно чердачное окошко на крышу и проникла внутрь через другое; с большим трудом мне удалось уговорить её залезть обратно. Когда она всё-таки вернулась, Хитклифф был вместе с ней, и она настояла, чтобы я взяла его на кухню, так как мой напарник, Джозеф, удалился к соседям, чтобы не слышать звуки этих наших «дьявольских псалмопений», как ему нравилось это называть. Я сказала им, что не собираюсь никоим образом потакать их трюкам, но так как наш затворник не нарушал пост уже со вчерашнего обеда, я согласилась на этот раз обмануть мистера Хиндли.
Хитклифф сошёл вниз. Я поставила ему у огня табурет и предложила огромное количество разных вкусных вещей, но его тошнило, и он ел очень мало. Все мои попытки его развлечь отклонялись. Уперев локти в колени, он положил подбородок между ладонями и оставался погружённым в молчаливое раздумье. На мой вопрос по поводу предмета его размышлений он ответил серьёзно:
– Я стараюсь придумать, как отплатить Хиндли. Неважно, как долго мне придётся ждать, я всё равно в конце концов это следаю. Надеюсь, он не умрёт раньше меня!
– Постыдись, Хитклифф, – сказала я. – Наказывать злых людей – дело Господа; наше дело – научиться прощать.
– Нет, Бог не получит такого удовлетворения, как я, – возразил он. – Я только хочу придумать, как бы получше это устроить! Оставь меня одного, я все спланирую. Когда я об этом думаю, то не чувствую боли.
Однако мистер Лонвуд, я совсем забыла, что эти рассказы не могут вас развлечь. Я уж и злюсь на себя, что так разболталась. Вот и каша ваша уже холодная, и вы клюёте носом! А ведь могла бы рассказать вам историю Хитклиффа, всё, что вам нужно, всего двух словах.
* * * * *
Прервав себя таким манером, экономка поднялась и пошла убирать своё шитьё, но я почувствовал, что не могу уйти от камина, а до того, чтобы клевать носом, ещё не дошёл.
– Посидите ещё, миссис Дин, – попросил я. – Посидите ещё хоть полчаса. Вы правильно делали, что рассказывали мне эту историю не спеша. Именно такой рассказ я и люблю, и вы должны закончить его в том же стиле. Мне интересны все упомянутые вами персонажи, в большей или меньшей степени.
– Часы уже бьют одиннадцать, сэр.
– Неважно, мне не привыкать ложиться спать в поздний час. И час ночи, и два – всё не поздно для того, кто в кровати до десяти.
– Вам не следует залёживатья до десяти. Самое лучшее утреннее время истекает до десяти. Тот, кто не сделал до десяти половину своей дневной работы, рискует не сделать и вторую её половину.
– И тем не менее, миссис Дин, вернитесь в своё кресло, потому что завтра я намереваюсь продлить свою ночь прямо до полудня. Я чувствую, что простудился не на шутку.
– Надеюсь, что это не так, сэр. Ну хорошо, позвольте мне перескочить года через три. За это время мистер Эрншо…
– Нет-нет, ничего подобного я вам не разрешаю! Знакомо вам такое настроение, когда вы сидите в одиночестве, и перед вами на коврике только кошка, которая вылизывает своего котёнка, и вы так сосредоточенно наблюдаете за этой процедурой, что пропусти кошка хоть одно ушко, это по-настоящему выведет вас из себя?
– Я бы сказала, что это ужасно ленивое состояние.
– Напротив, это состояние утомительно активное. Вот в таком я сейчас состоянии, а поэтому продолжайте со всеми подробностями. Как я понимаю, люди в этих местах обретают такое же преимущество над людьми в городе, какое обрёл бы паук в темнице над пауком в коттедже с учётом разных обитателей этих мест. И всё-таки главная их привлекательность не в положении наблюдателя. Они действительно живут более глубокой жизнью, оставаясь самими собой; их жизнь менее поверхностна и пуста, менее изменчива в зависисмости от внешних вещей. Я могу себе представить, что здесь можно полюбить на всю жизнь, и это несмотря на моё твёрдое убеждение, что любовь длительностью более года не существует. Положение одних можно сравнить с голодным человеком, которому предоставили одно блюдо, и он весь свой аппетит сконцентрировал именно на нём, оценив блюдо по достоинству; а положение других – с человеком, которого усадили за стол, накрытый французскими поворами: возможно, он сможет получить удовольствие от всего в целом, на каждая отдельная деталь останется лишь маленькой частицей в его воспоминаниях.
– О, да мы здесь такие же, как и везде! Вы поймёте, когда узнаете нас поближе, – заключила миссис Дин, в какой-то мере озадаченная моей речью.
– Ну извините, – ответствовал я, – вы сама, дорогой мой друг, убедительное свидетельство, опровергающее ваше утверждение. За исключением нескольких незначительных провинциальных черт, вы не обладаете отличительными манерами, которые я имею привычку считать присущими вашему классу. Я уверен, что вы размышляли надо всем гораздо больше, чем обычная прислуга. Вы были принуждены развивать свою способность мыслить по воле обстоятельств – вам было не до того, чтобы растрачивать свою жизнь на глупые мелочи.
Миссис Дин рассмеялась.
– Я действительно считаю себя человеком уравновешенным и рассудительным, – сказала она, – но это не просто оттого, что я живу среди холмов, вижу одни и те же лица и выполняю одну и ту же работу, и всё это из года в год. Я прошла через серьёзные испытания, и они научили меня мудрости. И к тому же я читала больше, чем вы можете вообразить, мистер Локвуд. Вы не найдёте ни одной книги в этой библиотеке, в которую бы с не заглянула и из которой бы не вынесла что-то для себя, если только не считать сочинения на греческом и латинском, да и на французском, – хотя и те я могу отличить друг от друга. И можно ли ждать большего от дочери бедного человека? Однако, если уж я должна продолжить свой рассказ в непринуждённом стиле, то пора продолжать, а вместо того, чтобы перескочить через три года, будет неплохо перенестись в последовавшее за описанными событиями лето 1778 года, почти на двадцать три года назад.
Глава VIII
Одним прекрасным июньским утром родился мой первый питомец, последний маленький красавец из древнего рода Эрншо. Мы косили сено на дальнем поле, когда девушка, которая обычно приносит завтраки, прибежала к нам через луг на час или два раньше. Она звала меня уже на бегу.
– О, какое прекрасное дитя! – говорила она, задыхаясь. – Самый чудный парень, какие только являлись на свет! Но врач сказал, что госпожа наверняка умрёт: он сказал, что все эти месяцы у неё была чахотка. Я слышала, как он сказал мистеру Хиндли: «А теперь её здесь ничего не держит, и она не доживёт до зимы». Ты должна срочно пойти домой. Ты будешь его нянчить, Нелли: кормить его молоком с сахаром, смотреть за ним днем и ночью. Хотела бы я быть на твоём месте – ведь он будет совсем твой, когда не станет госпожи!
– Так что она, очень больна? – спросила я, отбросив грабли и завязывая шляпку.
– Полагаю, что да. Но вид у неё бодрый, – ответила девушка, – и говорит она так, будто не собирается умирать и доживёт до того, как он станет вдрослым мужчиной. Она потеряла от радости голову, малыш такой красавец! Будь я на её месте, я бы и правда не стала умирать – поправилась бы только от одного его вида, несмотря на Кеннета. Я от него просто без ума. Тётушка Ачер принесла этого херувима хозяину в дом, и лицо его просветлело, но тут выскочил вперёд этот старый ворчун и говорит: «Эрншо, это благословение, что жена одарила вас таким сыном. Когда она пришла, я сразу понял, что долго ей не продержаться; ну а теперь должен вам сказать, что зима её, вероятно, доконает. Не горюйте слишком сильно и не мучайте себя – здесь ничего не поделаешь. А кроме того, следовало бы вам лучше подумать, и не выбирать такую хрупкую тростинку!
– И что ответил хозяин? – поинтересовалась я.
– Думаю, он выругался; но мне было не до него, я всё так и смотрела на дитятко, – и она снова с восторгом начила описывать младенца.
Тут я не с меньшим рвением, чем она, поспешила домой, чтобы и самой им полюбоваться, хотя и очень опечалилась из-за мистера Хидли. В его сердце доставало места только для двух идолов: для его жены и для него самого; он обоих любил до безумия, а жену просто обожал, и я не могла себе представить, как он перенесёт утрату.
Когда мы добрались до Грозового Перевала, он стоял у входа, и я, проходя мимод, спросила:
– Как малыш?
– Ещё немного и побежит, Нелл! – ответил он, изображая весёлую улыбку.
