— Это он, господин Циммерманн! Он виноват в том браке! — раздался над головой тот же визгливый, полный злобного подобострастия голос. — Крутился у станков цельный день, все кулисы подпортил.
На верстаке рядом лежала тяжелая изогнутая деталь, похожая на серп из тёмной стали. Рядом — отполированный прямоугольный сухарь. Один из мастеровых, видимо, только что пытался провести его по дуговому пазу, но сухарь вставал колом примерно на последней трети хода. По свежим замятинам на кромке было видно: его уже били киянкой. Дураки. Так можно не исправить посадку, а окончательно добить деталь.
Вот он, значит, «брак». Не загадочная поломка, не испорченная партия вообще, а конкретный узел кулисного механизма. И главное — фабричный мальчишка вроде меня физически не мог такого наделать, просто «покрутившись у станков».
Тело рефлекторно выгнулось от пронзительной боли в позвоночнике, но разум, натренированный десятилетиями жизни без всяких скидок и уступок, мгновенно взял управление на себя. Я распахнул глаза.
Больше ни один ублюдок не посмеет меня ударить. Я усвоил это еще в детдоме, куда попал после того, как мать умерла от голода — в блокадном Ленинграде она, мне, малому, отдавала свой хлеб. На отца, главного механика авиаполка, мы ещё раньше получили похоронку — сгорел под немецкими бомбами. И вот в том далёком детстве я усвоил на всю жизнь: если ты не можешь ответить на удар, ты не мужчина. Ты вообще не человек. Ты — мясо. Таковы суровые законы выживания.
Превозмогая пульсирующую боль, не обращая внимания на голоса двух мужчин, нависающих надо мной, я начал медленно подниматься, опираясь руками о маслянистый чугун станка. Хотелось рявкнуть отборным, многоэтажным матом, а еще лучше — пружиной броситься вперед, выбивая кадык тому, кто ударил.
Но, подняв взгляд, я замер. Система дала сбой.
Я начал затравленно крутить головой, пытаясь сфокусироваться. Мозг, будто заражённый компьютер, отказывался обрабатывать картинку. Это не был завод по производству дронов. Это вообще не было похоже ни на одно производство, которое я инспектировал или видел за последние лет пятьдесят. Под высокими, закопченными сводами мерцал до странности тусклый свет — не светодиоды, не люминесцентные лампы, а чадящие газовые рожки! Вдоль цеха тянулись бесконечные, крутящиеся под потолком ременные передачи, приводящие в движение громоздкие, доисторические токарные махины.
Мой мозг отказывался принимать реальность. Какая-то дикая, бредовая галлюцинация предсмертной агонии? Взрыв у завода. Огонь. А теперь… Я скосил глаза. Газовые рожки на кирпичных стенах. Трансмиссионные валы под потолком, от которых тянутся ремни к станкам. Ни одного электродвигателя. Запах паровых котлов, угля и дешевого табака.
Что за нелепая реконструкция? Где я? В подпольном цеху сектантов? На съемках исторического фильма?
Но ужас был не в этом. Опустив взгляд, я и вовсе едва не задохнулся от паники. И паника… она не моя. Так я никогда не вел себя, не чувствовал подобного. Это были чужие эмоции, слабого человека, затравленного, испуганного. Я стал бороться с чужеродными эманациями сознания.
Но… это были не мои руки. Вместо привычных, покрытых пигментными пятнами и шрамами узловатых пальцев пожилого эксперта я видел тонкие, перепачканные въевшейся сажей и маслом дрожащие ручонки подростка. Бить в ответ? Да чем? Кожа да кости.
Мальчишка внутри меня весь скукожился. В горло вцепились липкие пальцы паники, тело захотело согнуться, закрыться, исчезнуть, переждать, пока взрослые решат его судьбу. Я задавил это чувство сразу, как давят искру на промасленной ветоши. Паниковать будет потом кто-нибудь другой. Сейчас надо было понять, куда меня занесло и кто собирается ударить следующим.
Глава 2
Калуга. Главная паровозная мастерская.
6 мая 1887 год
Я перевел неверящий взгляд ниже: худые ноги обтягивали чудовищно грязные, рваные порты. На ступнях — не ботинки даже, а куски задубевшей свиной кожи, приколоченные к деревянным колодкам и небрежно примотанные к щиколоткам грязными веревками.
— Что, мля, тут происходит? — с угрозой спросил я, готовясь к прыжку.
Ответа я, конечно, не ждал. В такой ситуации никто не объясняет честно, где ты, кто ты и почему только что получил сапогом в лицо. Вопрос был нужен для другого: сбить их с привычного хода. Они ждали визга, мольбы, покорности. Получили прямой взгляд и требование объясниться. А еще я выгадывал драгоценные секунды, чтобы понять, что, мля, действительно, происходит. Хотя объяснения были, столь невероятные, что вопрос не перестал быть актуальным.
Вот только из пересохшего горла вырвался жалкий, петушиный фальцет надломленного мальчишеского голоса. Никакой начальственной стали. Смешной, писклявый звук. Обидно было до дрожи. Внутри же я был иной, решительный, привыкший к голосу, который требовал, а не умолял.
Двое мужчин синхронно обернулись ко мне, на их лицах читалось искреннее изумление, быстро сменяющееся гневом.
— Ты что, скотина безродная, ещё и пасть открываешь?! — окрысился тот, что стоял ближе.
Толстый, потный ублюдок с красным, обрюзгшим лицом и садистским блеском в поросячьих глазках. Есть такие люди, что сразу, при первом взгляде вызывают брезгливость.
Он дернулся в мою сторону, занося тяжелый кулак для нового удара. И тут мое новое, слабое тело сработало на старых, вбитых намертво в мозг инстинктах. Я скользнул в сторону, уходя с линии атаки, и мягко перетек в глухую боксерскую стойку — чуть сгорбившись, прикрыв подбородок плечом, пусть и таким вот худым, цыплячьим, готовый встречать удары и рвать дистанцию. Кто бы ни был этот жирный боров, он только что чуть было не выбил мне зуб. Языком я нащупал болезненное место в десне. Половина лица горела огнем, глаз заплывал.
— Вы посмотрите, Эраст Никитич! Как вас тут не уважают. Щенок свои битки выставляет! — усмехнулся второй мужчина. — Может, и поделом. Брак гоните такой, что скоро убытками и начальствующие заинтересуются. А еще что поговаривают: словно бы вас конкурент наш, Сергей Иванович Мальцов, купил.
— Да что вы… Как я могу, — словно бы забыв обо мне и сменив оскал на свиной роже на улыбку, сказал Эраст.
— Смотри мне, — погрозил пальцем второй мужик.
Этот контрастировал с окружающим индустриальным адом так же сильно, как и мой разум с этим детским телом. Холеный. В строгом, идеально скроенном сюртуке из дорогого сукна. Белоснежный воротничок подпирал гладко выбритое надменное лицо.
На жилете тускло поблескивала массивная серебряная цепочка, уходящая в карман — явно в этом кармашке лежали дорогие карманные часы. У меня тоже были такие… золотые, подаренные бывшим министром обороны, которого потом с треском сняли с должности за то, что у него, кажется, вообще всё вокруг было из золота.
Здесь, в этом гнилом полумраке, пол был покрыт толстым слоем черной земляной жижи вперемешку с металлической стружкой, а этот хлыщ стоял в до блеска начищенных штиблетах так, что даже не запачкал рантов.
Франт посмотрел на Эраста, скривил недовольно губы, покачал головой, явно осуждающе, но тут же бросил на меня уничижительный взгляд.
— Так это ты партию деталей испоганил, тварь? — брезгливо кривя губы, спросил мужчина в костюме.
Голос у него был тихий, но веяло от него таким холодом, что толстяк Эраст испуганно вжал голову в плечи.
— Он, он! Как есть он, Рудольф Карлович! — торопливо, брызгая слюной, подтвердил толстый надсмотрщик, радостно сбрасывая всё на меня.
Я уже видел главное: этот брак был не мальчишеской шалостью. Такую кулису нельзя испортить тем, что рядом крутился оборванец на побегушках. Здесь либо неверно выбран инструмент, либо операцию гнали вслепую, не проверяя сопряжение сухаря с пазом. Чтобы повесить это на меня, надо было ничего не понимать в металле. Или очень хотеть найти крайнего.
— Эраст, побойся бога! На безродного скидываешь все огрехи. Противно… Но раз так и не на кого боле… то молчи! — сказал франт, выдавая всю несправедливость ситуации.
Они оба понимали, что я, щуплый пацан, не могу быть тут виновником того, что пошёл брак, но обвиняли в один голос. Зачем тогда было разыгрывать весь этот спектакль?
— Матвей! — завизжал Эраст.
Было дело, бывал я на свежине, так вот свиньи так же, не отличишь, визжат.
В этот момент к нам подошёл ещё один персонаж. Седой, бородатый дед, такой эталонный, прямо-таки из учебника по истории пролетариата.
Он, уже через полминуты стоял, переминаясь с ноги на ногу, жамкая шапку, словно бы перепутал ее с куской какой-нибудь глины на горшки, появился мужик. Как есть старик, с колтунами на седой бороде, с хитрыми глазами. Или это он щурится, потому как плохо видит?
В эти глаза я бы ещё долго смотрел, такая в них светилась мудрость в равных долях с усталостью, но по-настоящему поразили меня его руки. Эти руки, крупные, узловатые, затвердевшие от десятилетий труда, были покрыты сетью морщин, шрамов и набитых мозолей.
Это были не просто руки; они были живой летописью тяжелой работы, соприкосновения с огнем и металлом, тысячами тонн поднятых и обработанных материалов. Если бы я посмотрел только в его глаза, то, возможно, и не понял бы, кто таков этот Матвей. А он и был — само дело, само производство.
Заводчан я уважал ещё с самого детства, с рассказов деда. Я войны не застал, но ее последствия запомнил, они еще долго эхом отдавались от заводских стен советских предприятий и фронтовиков, которые не любили вспоминать, но все равно разговоров про войну было моого.
И потом, с лихими девяностыми, когда пролетарии уже не «соединялись», а наоборот, противно разъединялись, грызясь за каждую копейку, этот глубокий, почти мистический пиетет к трудящемуся человеку никуда не делся. Но и люди бывают же разные.
— Так что, Матвей, малец споганил-то кулисы? — спросил Карлович.
Дед посмотрел на Эраста. Потом на меня. Не спешил соглашаться. А Эраст, поросенок, в это время словно бы нервный тик получил. Он и подмигивал, и глаза косил, и лоб вздыбивал. Да будто бы и ушами шевелил, силясь просигналить старому.
— Матвей! — настаивал Рудольф Карлович.
В воздухе витало: мол, говори уже что-то.
— Так оно и есть, — сказал дед, в миг просадив свой кредит доверия с моей стороны.
Я чуть не сплюнул в ту грязь, что сейчас месил ногами.
А еще… В моей голове наступила пугающая, кристальная ясность. Мозг, наконец-то, пробил стену отрицания. Паника отступила, оставив место холодному, да нет, даже злому расчету.
Где-то там, на задворках сознания, в темном углу моей новой черепной коробки скулил, метался и плакал от ужаса настоящий владелец этого тела — забитый насмерть мальчишка. Но я не пущу его сюда.
Он не будет решать.
Словно железной дверью, я наглухо закрыл его сознание, полностью, безраздельно завладев и этим тщедушным телом, и, возможно, самой душой. Если, конечно, она существует. Я слишком многое прошел в своей прошлой жизни, чтобы сейчас сойти с ума или раскиснуть.
Картина складывалась. Устаревшие лет на сто пятьдесят токарные станки. Освещение светильниками, похожими на знакомый мне еще со времен начала трудовой деятельности, «летучую мышь», на керосине или даже на масле. Непривычные, давно вымершие в России имена и отчества: Эраст Никитич, Рудольф Карлович. Зализанный пробор холеного управляющего. Еще от него воняло гусиным жиром, который перебивал аромат неприятного парфюма.
И я — бесправный малолетний рабочий в лохмотьях, обутый в то, что лет так пятьдесят назад могло называться сапогами, а сейчас было лишь протертым до дыр куском кожи, перетянутым веревкой, чтобы окончательно не развалиться.
И это не сон. Не реконструкция. Меня каким-то дьявольским образом зашвырнуло в прошлое. Глубокое, мать его, прошлое. Конец девятнадцатого века, не иначе. Дикий капитализм во всей его красе, на крови и на костях. И что делать?
Отечество спасать? Ну, если явится такая оказия, то непременно. Создавать нечто прогрессивное? Почему бы и нет. Но сперва определиться б со своим положением. Выжить, в конце концов. Думаю о помощи стране, а сам по колено стою в… грязи.
И все же… Всегда проще незамысловато спросить, чем терзаться в догадках. Хотя мне больше хотелось ударить этих людей, а свиноподобного так и вовсе в грязи вывалять по самые уши. Я глубоко вдохнул зловонный воздух цеха, собрал в кулак всю свою волю, заставляя порванные голосовые связки выдать взрослый, твёрдый, самый низкий тон. И, глядя прямо в глаза господину в дорогом сюртуке, произнес:
— Я еще раз спрашиваю. Что. Здесь. Происходит? И кто вы такие?
Повисла гробовая тишина. Слышно было лишь шипение газовых рожков и мерный стук ременных приводов под потолком. И Эраст, и Рудольф буквально лишились на эту минуту дара речи. Для них было просто немыслимо, невозможно, чтобы кусок забитого в кровь фабричного мяса смотрел на них взглядом седого, прошедшего огонь и воду генерального инспектора оборонки.
Игра началась. И я не собирался в ней проигрывать. Я вам не мясо!
Эраст чуть отмер — и покраснел так, что, казалось, прямо из его напомаженного пробора сейчас пойдет пар. Взрослый, раскормленный мужик, наделенный здесь абсолютной властью, просто не мог поверить, что забитая заводская моль смеет скалить зубы.
— Ах ты гнида подзаборная… — прошипел он и шагнул ко мне, занося тяжелый кулак. — Еще и спрашиваешь…
Мозг привычно скомандовал телу «уклон с подшагом», но тщедушное тело сработало с чудовищным запозданием. Ноги в дурацких опорках, веревками же прикрепленных к куску кожи, проскользили по промасленной стружке. Я едва успел дернуть хотя бы головой, и кулак Эраста вскользь чиркнул меня по скуле, отбросив на верстак.
Спина впечаталась в угол стола. Искры из глаз. Рука сама нашла на верстаке тяжелый стальной шабер. Я не стал размахивать им и скалиться, как испуганный щенок. Просто перехватил рукоять так, чтобы при первом же рывке Эраста встретить его сразу и жёстко. В живот, под ребро, в горло — куда достану. Это тело было слабым, но слабое тело тоже может убить, если не оставлять себе красивых вариантов.
Схватил, но не стал подымать, направлять. Достал оружие? Используй его! Это правило. Готов ли я убивать? Вопрос целесообразности поступков.
Но кто зрячий, да увидит, на чем лежит моя ладонь и что я могу пустить в ход для своей защиты.
— Шаг назад, господа… Шаг назад! — хрипнул я.
Голос предательски дрогнул, сорвавшись в юношеский фальцет. Я попытался придать лицу жесткость, но понимал: со стороны я всё равно выгляжу как загнанный в угол, перепуганный щенок.
Вот она, реальность. У меня во рту отчетливый вкус собственной крови, а зуб шатается так, что его можно выплюнуть, всё равно толку нет. Ещё минута — и меня просто-напросто забьют насмерть из-за производственного брака.
— Эраст Никитич, прекратите этот балаган! — брезгливо поморщился второй, тот самый, в дорогом костюме. — Вы бы еще с цепной собакой в грязи повалялись. Нам нужно составить акт на списание партии. А вы…
Проверяющий брезгливо промокнул нос батистовым платком, даже не глядя на меня. И только эта позиция лощенного франта позволила мне расцепить шабер и отвести руку от такого оружия.
— Рудольф Карлович… господин главный инспектор! — мгновенно подобострастно согнулся Эраст, опуская кулак. — Так я ж для острастки! Этот паршивец недоделанный, всю установочную партию испоганил! Ошивается тут… Кабы не его покойный отец, так и погнал уже метлой.
— Это я уже понял. И что мне с того, что он испоганил? Сказано, что не утруждайтесь… пусть бы и он сорвал заказ, — процедил Рудольф Карлович, надменно вздернув подбородок. — Суть неизменна. Казна терпит убыток!
Он так и смотрел на Эраста сверху вниз. А я всматривался не в этого свина, над всеми здесь начальника, а как раз во франта. В его внимательные, сверкнувшие теперь не только пренебрежением, но и волей глаза.
Пожалуй, что и услышит.
— Покажите мне фрезерный станок, на котором резали этот дуговой паз. Докажу вам, что не лыком шит. И не я это…
Те двое переглянулись. Старик хмыкнул. Чуть поодаль кто-то улыбнулся, но это так, злорадствуя. И отнюдь не белоснежной улыбкой. Ржавой, что старый котёл.
Да и пусть смеются. А я должен теперь же показать профпригодность. Доказать, чтобы не пинали, пересчитывая ребра сапогом.
Заводской шум — грохот паровых молотов в соседнем пролете и шелест ременных передач под потолком — казалось, на секунду стих.
— Что? Ты такие слова знаешь? Дуговой паз… — франт быстренько перевел взгляд с меня на Эраста. — Забавно… для безродного и неумехи.
А в глазах читалось недоумение, мол, что это за зверь такой — дуговой паз.
И франт, этот, как его, Карлович, заржал, как конь немецкой голштинской породы. Ну ничего… Посмеемся еще, когда я покажу, что не только в костюмчике с галстуком ходил, но и промасленную робу нашивал.
— Да что там показывать собрался? Ты что возомнил? — тут же вскинулся Эраст, брезгливо поправляя свой пиджак, на рукав которого уселись сразу две мухи.
Этих насекомых не обманешь, они чуют, где их любимая субстанция, туда и слетаются. А Эраст не успокаивался.
— Матвей, — обратился он к деду, который всеми силами старался не привлекать их взглядов. — По делу ли говорит?
— Ну так не понятно… слов мог жа нахватать. А как оно по делу, тут уж… — неуверенно отвечал старик.
И он не понял? Нет, нужно показать всем им. Что за некомпетентность? Или лучше не показывать? Сделать так, чтобы мало были заметным действия. Так же ценнее буду. И Матвей этот… Пусть сам догадается, как сработать.
Небось по уже протоптанной технологической дорожке ходить умеет, а инициативу проявить, да мозгами пораскинуть… Впрочем, в его случае «пораскинуть мозгами» звучит несколько пугающе, старик-то съежился под напором начальства, вовсе кажется дремучим. Того и гляди развалится.
Хотя я был уверен, что старик все понимал, уж по крайней мере больше, чем хотел показать присутствующим.
— А что? Это весело… — закончив свое конское ржание, сказал Карлович. — Эраст, что за станок?
Отличный инспектор, даже не знает матчасть…
— Станок как станок, выписан из Хемница, — пожал плечами Эраст, сам видимо, больше специализируясь по тазикам со свинячьим кормом, чем по механизмам.
— Знаком ли со станком? — последовал вопрос от франта. — Не разломаешь? А то и так брака больше, чем твоя душонка стоить может.
Это было адресовано мне. И я не стал быстро отвечать. Осмотрел агрегат. Древность-то какая, и в музее не сыщешь… Знаком ли? Мне все было понятно, пусть и примитивно донельзя.
— Работу знаю, — ответил я, дабы не солгать.
— Больше уважения, стервь! — взревел Эраст.
— Истинно так, сударь… больше уважения, — сказал зло я, адресуя свои претензии к свиноподобному, пусть и намеком.
