Рудольф Карлович вновь заржал, похлопывая по плечу Эраста. Я бы к нему и вовсе не прикасался, Эраст все же, да и мухи роятся вокруг него больше всего.
Я не стал слушать дальше. Оглядел тускло освещенную мастерскую, нашел нужный фрезер, подошел к нему и скрутил торцевую фрезу со шпинделя. За спиной сразу началось недовольное шевеление — куда, мол, лезешь без всякого спросу, мелочь, но я уже вернулся к верстаку.
На соседнем столе, среди промасленной ветоши, лежал мощный ручной вороток, вроде тех, какими рыбаки проделывают себе полыньи, только с деревянной ручкой. Я взял его, затем… Напрягаясь, кряхтя и мысленно костеря нынешнее мое хилое тело, приподнял и намертво зажал пудовую стальную кулису паровоза в тиски так, чтобы глубокий серповидный паз смотрел к свету.
Это потом отсюда будет идти горячий пар, особенно если брак устранить. А сейчас нужно всё довернуть по уму…
— Да что этот щенок из себя?.. — не выдержал Эрнст, обращаясь к инспектору. — Он нам сейчас инструмент испоганит!
— Да не суетись ты… гляди, позабавимся, — отозвался Рудольф. — Как он пыжится-то, силенки соскребает…
Так он, значит, готов на меня смотреть, как в зоопарке на обезьяну, палкой отмахивающуюся от комаров?
Вместе с тем, я стал так, чтобы хоть что-то собой, своим тщедушным тельцем, заслонить. Если все могут так, то мой подход обесцениться. А, судя по всему, меня выкинуть с завода хотят. Может я бы и сам отсюда ушел, но сам… Хотя, а куда идти? И пришло понимание, не мое, что остаться на заводе — это шанс, цена не использования которого… смерть.
— Дайте вороток Г-образный, — сказал я, словно хирург во время операции скальпель спрашивал.
— Чегось? — спросил Матвей, а потом его будто бы осенило. — Эвон чо! Толковый, как погляжу. Не то, что ентот…
Дед махнул головой в сторону, а с лица стоявшего там ротозея вдруг исчезла ржавая улыбка. Расстроился наверное, шпион. И ведь не бог весть кто — такой же пацан, каким должен выглядеть и я.
Не обращая внимание на визг всяких там эрастов, прости Господи, я молча вставил фрезу в вороток, подвел к пазу кулисы и осторожно попробовал ее на месте, наблюдая, где именно она упрется. Чуть нажал, провернул — и сразу остановился.
Так и есть. Ошибка проектирования технологии.
Режущий зуб еще не дошел до внутреннего радиуса, а толстая шейка фрезы уже уперлась в криволинейную стенку паза. Из-за этого в самом конце хода оставался микроскопический, почти невидимый глазу уступ. Именно на нем и клинило сухарь механизма.
Я выпрямился и посмотрел сначала на инструмент, потом на кулису. Затем молча подошел к точильному станку, но не торопился, сначала осмотрел. Все понятно. Примитивно и ясно. Думаю, что и усовершенствовать можно. Но это точно потом.
Я нажал ногою на педаль, подтянул шпиндель, закинул ремень привода, который соединялся с потолочной крючащейся трубой единого заводского привода. Круглый и шершавый абразивный камень начал вращения. Поднес к нему фрезу.
Искры брызнули — коротко, зло, осветив полумрак цеха. Ещё немного… так. При каждом осторожном соприкосновении фрезы с послушно вращающимся камнем я прикидывал в уме эпюру напряжений — сколько можно убрать с шейки, чтобы освободить проход и при этом не ослабить сам инструмент.
Уберешь много металла — и фреза станет ломаться.
— А вот и глядите, как он ее сломает к чертям, — с удовольствием констатировал Эраст за моей спиной.
И не видит же, что я делаю, но абы хрюкать и визжать.
— Я его сам сломаю тогда, — пригрозил второй мужик.
«Сломалку обломаешь!”– подумал я, не слишком-то при этом отвлекаясь.
Задача была и сложна, и легка одновременно. Здесь нет электроники, которой можно задать величину вплоть до нанометра. Но зато всё послушно рукам и ногам рабочего. Высокая концентрация и холодный рассудок — и брак можно исправить.
Я еще раз поднес фрезу к камню, снова снял долю миллиметра фаски, потом вернулся к тискам и опять примерил. Теперь зауженная шейка проходила глубже по дуге, но всё еще чуть цепляла металл. Я молча вернулся к точилу.
Когда я в третий раз подвел доработанную фрезу к пазу, она вошла именно так, как мне было нужно — теперь режущая кромка доставала до самого дна радиуса.
Я взялся за рукояти воротка обеими руками и навалился всем весом, медленно проворачивая его. Сталь не поддавалась — во всяком случае, неохотно. Модифицированная фреза выгрызала проклятый уступ по волосу, с сухим, визгливым скрипом. Я работал медленно, счищая стружку, а закончив, открутил тиски и протер паз ветошью.
— Подайте сухарь, — тяжело дыша, сказал я.
Никто не шевельнулся.
На столе рядом лежал отполированный стальной сухарь — та самая деталь, что передает движение от золотниковой тяги паровоза. Я взял его сам. Руки всё еще дрожали от непривычной мышечной усталости этого тела.
Вставил сухарь в направляющий паз кулисы. И толкнул вперед.
Механизм не лязгнул и не застрял на половине дуги, как было до этого. Тяжелый стальной брусок с тихим маслянистым шелестом проскользнул по всей длине криволинейного паза, мягко дошел до самого упора и остановился. Идеальная, скользящая посадка без единого задира.
Я поднял глаза на обмякшего мастера. На лице у него крупным шрифтом шачертано было искреннее недоумение.
— Не проводите цементацию сухаря до притирки к кулисе. И делайте их номерным комплектом — «папа-мама», тогда большая часть проблем на сборке локомотива исчезнет сама по себе. И не будет такой кучи бракованных кулис.
Лица у обоих были такие, будто я только что заговорил с ними на древнеарамейском.
Я вздохнул, вытер испачканные маслом руки о ветошь и перевел уже на понятный им язык, как мог, одновременно вспоминая историю промышленности и первые термины:
— Не стоило бы калить сухарь в печи, пока не пригнали его по месту к кулисе в сыром виде. Сперва необходимо подогнать одно к другому шабером, чтобы ходило от края до края без закуса. Только потом — в термичку, то бишь в печь, закаливать. И вот что важно, не валите все детали после печи в общий деревянный ящик на складе. Кулиса и сухарь — это пара. Держите их связанными вместе, вплоть до самой установки на паровоз.
Говорил так, как детям бы объяснял, что козявки есть нельзя, и вообще ковыряться в носу — неприлично.
Эраст стоял с открытым ртом, как выброшенная на берег Балтики селедка. Второй, тот, конь ржущий, уже не зубоскалил. Его прусская спесь испарилась вместе с той металлической стружкой, что я теперь смахнул прямо под ноги.
Рудольф Карлович не мигая смотрел на идеально работающий кулисный узел. В его глазах больше не было снисхождения к сопляку. Там светилась мрачная подозрительность. И лихорадочный расчет ярого капиталиста — он уже прикидывал, на сколько тысяч рублей этот фокус сократит процент заводского брака.
А ручки-то помнят… Вернее, голова, рукам этим худосочным бы все же моторику развить получше. И, судя по всему, мне нужно будет этим заняться буквально в ближайшее время.
— М-да… — многозначительно произнес инспектор. — Как добрый мастеровой справился. Ты, Матвей, выучил?
— Вместе и учим, Рудольф Карлович, — вдруг спохватился Эраст. — Давеча спрашивали вы, чем занимаюсь я на службе… вот… мастеровых ростим.
— Ну да, — усмехнулся инспектор и замолчал, рассматривая кулису и сухарь, словно бы в музее экспонат.
Ликовал и я. Ну что? Теперь меня в мастера? Нет, вряд ли. Но свое становление в этом новом мире я начал.
Глава 3
Калуга. Главная паровозная мастерская.
6 мая 1887 года.
Тишина… Была бы, если только не разносился шум от других работающих станков. Но тут, рядом со мной — немая сцена. Два открытых в изумлении рта, один дедовский хитрый прищур, чуть слышное недовольное шипение со стороны дальнего станка.
А я с интересом смотрел на ещё одну муху да гадал, залетит ли она в рот Эраста, или от тех зловоний, что должны исходить из его нутра, сдохнет даже это привыкшее к смраду насекомое.
Работающая машинерия сообщала всему цеху низкую, утробную вибрацию, и эта дрожь пронизывала не только кости, но, казалось, и саму душу. Металлический лязг где-то вдалеке, шипение пара и монотонное дыхание прессов создавали какофонию, привычную всем местным, будто жужжание крыльев комара для сельчанина, но от этого давящую ничуть не менее.
В этом живом, дышащем пространстве, запахе машинного масла, холодной стали и чего-то едкого, кислого, Рудольф Карлович, казалось, был инородным телом. Элегантный, слишком чистенький для этого места, он теперь замер, как изваяние.
— Ну вот, Эраст. А крику-то было… — оттаял он первым.
Он подошел к массивной кулисе, одним пальцем, брезгливо, словно бы касается чего-то неприличного, провел по этой детали, такой важной в паровозе. После тут же извлёк белоснежный платок и энергично вытер им руки.
Эраст Никитич, этот свин, если не сказать грубее — ибо «чудак на букву М» характеризовало его куда как точнее — недовольно дернул круглым, мощным плечом. Его взгляд, полный скрытой, закипающей злобы, сначала скользнул по мне, а затем, словно по невидимой ниточке, переместился на Рудольфа Карловича.
Мне показалось, что Эраст был готов расплакаться. Радости от того, что я только что показал им, как справиться с браком теперь и не допускать его впредь, не было совсем. Это что ж, он так испугался работы? Что эту кучу тяжелых кулис переделывать придется? Так явно же не ему.
И тут же на лице Эраста расцвела та приторная, елейная улыбка, от которой у меня зачесались костяшки кулаков. Будто нечто внутри меня, первобытное и древнее, требовало немедленно стереть этот фальшивый оскал с его физиономии. Но я, стиснув зубы, сдержался. Схватка то была не моя, по крайней мере, пока.
Моя немая сцена продолжалась недолго. Рудольф Карлович, с видом человека, чей каждый жест выверен и продуман, деловито, почти театрально достал из кармашка часы и посмотрел на них. Часы были под стать цепочке, массивные, золотые, с вычурным циферблатом — скорее украшение, чем полезный прибор.
— Ну, мне все понятно. Завтра переделать. Доложить по окончанию смены, — деловито сказал Карлович.
Пухлое эрастово лицо исказила боль. Ну или так у меня читалась мимика этого чудака — но он и вправду выглядел так, будто ему вожжа в известное место попала. Не такая реакция должна быть у человека, который получил шанс исправить важные бракованные детали.
— Всенепременно, — сказал он и метнул в меня ненавидящий взгляд.
Инспектор же еще раз крутанул вокруг головой, отмахнулся от мух. Опять уставился в часы, видимо, его гордость, статусную вещицу.
Карловичу не столько нужно было узнать точное время, сколько продемонстрировать свое неоспоримое преимущество и статус. Его глаза даже не были сфокусированы на цифрах.
— Пора… вопрос я решил, нужно до конца смены доложиться. Работайте, — сказал он и посмотрел в сторону выхода, потеряв интерес и ко мне и, что явно было последнему обидно, к Эрасту.
Затем, с каким-то витиеватым, почти балетным движением, которое совершенно не вязалось с грубой мощью того места, куда он явно был кем-то ещё более начальственным приписан, Рудольф Карлович поспешно направился к выходу из помещения. Его силуэт быстро растворился в тусклом свете прохода, оставив за собой лишь шлейф тонкого, дорогого одеколона, странно, озадачивающе диссонирующего с запахом машинного масла.
— Ты что, сука, наделал?! Кто просил брак исцелять? — как только тяжелая дверь за Рудольфом Карловичем с глухим стуком закрылась, отрезав нас от внешнего мира и от его снисходительного взгляда, завопил Эраст, состроив звериное выражение лица.
Маска приторной угодливости слетела, обнажив хищный оскал. Его глаза налились кровью, желваки заходили под кожей, и он, стиснув зубы, начал наседать на меня, словно голодный зверь на загнанную добычу.
Я, не отступая ни на шаг, инстинктивно выбросил вперёд руку. В ней, словно шпага, был зажат надфиль — маленький, металлический, совершенно бесполезный в качестве оружия, но в тот момент он казался мне щитом. Выставленный в направлении противника, он словно говорил за меня: «Нет, этому зверю я так просто не дамся».
Эрасту оставалось сделать лишь шаг, чтобы сократить дистанцию и схватить меня за грудки, но, видимо, инстинкт самосохранения всё же сработал. Он видел, как на меня смотрел тот лощеный немец, и теперь замер. Хотя от этого выражение его лица ничуть не изменилось. Он всё ещё смотрел на меня красными, выпученными глазами, в которых горело нечто большее, чем просто злость — это была ярость, след недавнего унижения.
Матвей, на которого я всё-таки думал ещё надеяться, завидев позу Эраста, тут же замедлил свой и без того по-старчески неспешный шаг и отвернулся — сделал вид, что и не к нам он шел и вовсе, так, прогуливается.
Нет на него надежды. И уважения к нему никакого у меня теперь нет.
— Тебе нужно было только кивать, скотина ты! — рычал тем временем начальник, его голос был низким, прерывистым от сдерживаемой ярости. — Откуда прознал, что тут можно исправить? Кто тебя, щенка, надоумил, а?!
Тут же, словно проголодавшийся шакал, не найдя добычи у моих ног, Эраст Никитич метнул свой гневный взгляд в сторону прикидывавшегося мебелью деда. В его глазах читалась не просто злость, а жажда перенаправить, перекинуть бремя своей собственной некомпетентности на чужие плечи.
— Матвей! Это ты надоумил щенка? Или позабыл? Так я тебе напомню, — голос Эраста, ещё недавно рычащий, теперь звучал с обманчивой, едкой ноткой угрозы.
— А что я? Я жа ничего, — пробурчал дед. — Я жа с понятием.
— Будет нам всем понятие… — уже чуть ли не плача сказал Эраст. — Как и папаша егойный, и он туда же… Дождется…
Папаша? Да, пришло понимание от реципиента, со страхом которого я отчаянно боролся и только-только начал побеждать, что и отец работал здесь. И… найден мертвым в канаве, мол, упился до чертиков. А отец… он не пил.
Злость вскипала внутри. Опять пришлось давить эти эмоции. А в это время Эраст крутил головой, выискивая поддержки, как шакал, оставшийся без стаи и понявший, что один он — трусливый отход коровьей жизнедеятельности.
Но вот начальствующее лицо ухмыльнулось. Нашел-таки, что искал. В старике он увидел другое лицо для утверждения своего превосходства, которое, как я уже успел заметить, держалось на весьма шатких основаниях. Это было типично для таких как он: когда нечего предъявить напрямую, ищут крайнего, кого можно показательно растерзать.
Я промолчал. Голос разума, вернее, некоего внутреннего стратега, шептал, что сейчас не время для открытого противостояния. Но внутри меня, в самых потаённых уголках сознания, уже генерировалась картинка, яркая и почти осязаемая: вот стоит этот Эраст, облитый помоями с головы до ног, и к нему, к его новенькому костюму, к его надменному лицу, прилипла целая туча назойливых, жирных мух.
Образ был настолько отчетливым, что я почти чувствовал в пальцах зуд. Щенок, значит, и потому можно пинать меня сапогом, бить до полусмерти. Подобное я этому свину не спущу. Вот только пойму до конца, кто я есть, что именно со мной произошло, и тогда… Тогда я скажу Эрасту, глядя ему прямо в глаза, всё, что я о нём думаю. И это будет не просто оскорбление, а приговор.
— Ты, начальник, на меня не рычи, — голос Матвея, хоть и низкий, прокуренный, прозвучал удивительно спокойно. Наконец он показал, что не такой уж и безмолвный, безвольный предмет обстановки. — Коли я уйду из цеха, так и вовсе всё встанет. Ну а паренька я не учил. Сам поражён. Мабыть, глазастый да смекалистый попался, вот и узрел за плечом у мастеров всё то, что нынче показал… А ты знаешь, что мне и без того брак не по нраву.
— Матвей… — прорычал Эраст.
Дед чуть сгорбился. Понял, видимо, что проявил излишнюю строптивость.
— Брак придется исправлять. Вот завтра и займетесь, — выдавив узмыльку, произнёс Эраст.
— Не извольте беспокоиться, исправим, — сказал дед и подарил тому натянутую улыбку, открыв вид не неполный комплект не самых здоровых зубов.
— Я с тобой ещё поговорю… — прошипел Эраст, отступая на шаг, его взгляд всё ещё метался между мной и Матвеем, словно загнанный зверь, что ищет выход из ловушки.
А потом он замер. Неуверенность тонкой нитью, едва заметной, проскользнула по его лицу. Наверное, он понимал, что его претензии ко мне, к такому вот «щенку», мало что необоснованны, они и с виду откровенно глупы. Что можно было взять с пацана, который, по его же мнению, лишь чудом избежал брака?
И чего этот Эраст так злился? Сам как паровоз. Нет, это всё не из гордости, у таких субъектов она так далеко запрятана, что давно скукожилась. Но что же тогда? Если только… «А может, этот брак ему был нужен специально?» — мелькнула у меня мысль, холодная, острая и, на первый взгляд, совершенно абсурдная.
Сперва я подумал, что это абсолютная глупость. Ведь зачем же гнать брак, если начальство сердится? Явно же каких-то премиальных недополучил, а негодование и пилюль отхватил — а может, и завтра ещё получит, едва франт вернётся.
Эраст сочно сплюнул себе под ноги и, к моей вящей радости, попал на свои же начищенные лакированные туфли. Дёрнувшись с досады, он развернулся и ушёл — и тут же тяжёлая рука деда Матвея упала мне на плечо.
— Эх, хлопчик, — проговорил он, и в его прищуре не было злости, только усталость и какая-то странная, непонятная мне пока тревога. — Куда ж ты полез, неразумный?
— Дядька Матвей, я тута! — вылез из-за станка тот паренек, что всё скалился на нас.
— Ну так и ступай, дурень криворукий, отсель! Тута он, вша кабелиная, — грозно и жестко сказал Матвей.
Мне бы и пожалеть парнишку. Но тот бросил в мою сторону такой жесткий взгляд, что ну его… Еще бы леща прописал вдогонку.
— А что, дед, брак разве нужен кому? Или я что-то не понимаю? — произнёс я, невольно переходя на тот же простоватый, но по-своему глубокий язык, что царил в цеху.
Седовласый труженик убрал руку. Его взгляд, цепкий и проницательный, впился в мои глаза, словно пытаясь разглядеть что-то потаённое, неведомое. Хотя…, а он щуриться не только, может и не столько, из-за того, что хитрован. Он подслеповат, видит плохо.
Между тем, Матвей сделал шаг назад, окинул меня с головы до ног, прищурился, словно плохое зрение мешало ему или он хотел рассмотреть каждую крупинку грязи, что прилипла к моей одежде, словно это была не грязь, а пыль иной реальности.
— Ты ли это, Прошка? — спросил он, и в его голосе прозвучало нечто, что заставило меня внутренне сжаться.
Спросил, будто чуял что. Я, конечно же, не испугался всерьёз — годы и десятилетия жизни в моём мире научили меня не только держать лицо, но и в лицо опасности смотреть и не дрейфить. Но в голове моментально пронеслось: а что если меня сейчас вычислят? Что если это не прошлый век как есть, а некая альтернативная реальность, и тут таких вот проходимцев из будущего много, и они вне закона?
Или, что ещё хуже, какой-нибудь тайный орден охотится за ними? Сейчас черкнут весточку, отнесёт быстроногий мальчишка — и явятся по мою душу…
