- Фу-у, едва догнал тебя, дурища! Тоже мне придумала — от фафлика удирать!
12
- Кыш! Брысь, монстр! – я начала размахивать руками, пытаясь скинуть с себя наглое животное. – Пошёл вон!
- Куда это ты меня гонишь? Ты теперь моя, – проговорил в голове издевательский голос, и монстр обкрутился вокруг моей шеи, словно воротник. Да чтоб его!
- Кыш! – я ещё раз попыталась скинуть кусачего зверька, опять безуспешно.
В нескольких шагах от меня остановилась полная женщина в сине-жёлтом платье в диагональную полоску. Выставила в мою сторону толстый указательный палец и пронзительно завопила:
– Вот она, эта крыса! Убейте её, а то вдруг она заразная!
"Поняла, что про тебя говорят? Ты крыса заразная…" – захихикал голос в голове. Я растерянно застыла, не зная, что делать. Как оторвать от себя накрепко впившуюся меховую пакость?
А вокруг уже собралась толпа: на меня глазели, показывали пальцами и выкрикивали какие-то угрозы.
- Слышь, пошли отсюда, а то правда прилетит мне из-за тебя, — заявил голос.
Втянув голову в плечи и прижав к груди саквояж, я побежала к двери. Выскочила на улицу и кинулась прочь от канцелярии, а голос в голове весело подгонял меня, советуя шустрее переставлять ноги.
Возле ворот королевского дворца стояло несколько экипажей, и в один из них садилась Гортензия Вайл. Не задумываясь, я бросилась к ней.
- Подождите! Госпожа Вайл!
- Что такое, дорогуша? — женщина удивлённо приподняла тщательно выщипанную бровь. - Ещё раз хотите обвинить меня в чём-то некрасивом?
Я отрицательно покачала головой.
- Госпожа Вайл, извините меня за грубость, — попросила. Показала на вольготно растянувшегося на шее зверька: – Я вижу его второй раз в жизни, но он погнался за мной. И он называет себя фафликом. Не уверена, но... возможно, это он и есть.
"Дурища, я не «возможно», а гарантированно - фафлик", — возмущенно заявил голос в голове.
Гортензия Вайл недоверчиво рассматривала обкрутившую мою шею меховую зверушку.
"Скажи ей, что она зря сомневается. Тот, кто сказал ей, что фафлики розового цвета, говорил о девочках. Мальчики всегда серые", — шепнул голос, и я послушно повторила:
- Розовые фафлики – это девочки. Мальчики всегда серые.
- Что?! Откуда вы знаете… — удивленно произнесла женщина и осеклась. На её лице появилась довольная улыбка, и она предвкушающе выдохнула: - О-о-о! Он и правда читает мысли! Настоящий фафлик, — и потянулась к лежащему на моей шее меховому «воротнику».
- Не стоит, — я отступила, — он может укусить вас.
Женщина быстро отдёрнула руку:
- Нет-нет, не буду… Конечно, как я забыла…
Она продолжала молча рассматривать нас со зверьком, потом осторожно спросила:
- Вы дали ему имя, да?
- Нет, — качнула я головой. – Говорю же, он оказался у меня случайно.
"Что значит «нет» и «случайно»?! – возмутился голос. – А кто меня Кусариком назвал?! Теперь ты - моя, а я — твой. Но я обиделся и разговаривать с тобой не буду, пока не извинишься, и не скажешь, что ты - моя!"
Не обращая внимания на звучащую в голове чепуху, я попросила:
- Госпожа Вайл, пожалуйста, скажите, откуда вы знаете о фафликах?
Она пожала плечами.
- У меня был друг. От него я много раз слышала про зверьков с необычными способностями — он очень хотел найти такого.
- Зачем?
Женщина небрежно повела плечом.
– Он был охотником за необычными сущностями. Ловил их на заказ и для свободной продажи. Хотел продать фафлика на чёрном рынке, чтобы всю оставшуюся жизнь не работать и не волноваться о деньгах… Это очень ценные зверьки: мой друг только и делал, что говорил о них. Просто одержим был и даже меня заразил своим интересом.
"Видишь, какая я прелесть, и как тебе со мной повезло!" — мурлыкнул в голове голос, только что грозившийся не разговаривать со мной.
Не обращая на него внимания, я решила вернуть собеседницу к интересующей меня теме - принцу Эдварду.
- Госпожа Вайл… Ещё раз прошу прощения за грубость, за недоверчивость и за то, что думала, будто вы не знаете, где живёт принц...
В голове тяжко вздохнули и прошипели что-то едкое о моих умственных способностях.
- Достаточно извинений - я не обидчива, — женщина ещё раз внимательно оглядела мою шею и затихшего на ней фафлика. Чуть улыбнулась и кивнула: – Прощайте, дорогуша. Надеюсь, у вас получится встретиться с Эдвардом, хотя не думаю, что это будет легко.
«Не соврала. Твой принц живёт в том месте, где она сказала», — прокомментировал голос в голове, когда Гортензия Вайл села в коляску, запряжённую парой невысоких гнедых лошадок.
- Скажи ещё, что ты чужие мысли умеешь читать! — прошептала я недоверчиво.
Голос не ответил, а моя новая попытка оторвать от шеи прилипшего к ней зверька была встречена грозным шипением. Смирившись с этим "украшением", я торопливо пошла к переулку, где располагалась лавка госпожи Мерц. Хоть и не по своей воле, но я взяла себе фафлика, значит, модистка обязана вернуть моё кольцо. Заберу у нее подарок Филиппа и сразу пойду на портальную станцию – времени до обратного рейса оставалось совсем немного.
К сожалению, неудачи сегодняшнего дня еще не закончились — дом бывшей хозяйки фафлика встретил меня тёмными окнами. Свет не зажегся, и дверь не открылась, сколько я ни стучала и ни дёргала ручку.
Безрезультатно прождав почти полчаса, я помчалась к портальной станции. Ничего, вернусь сюда позже. Всё равно в ближайшие дни Филипп у меня не появится, и объяснять, куда подевалось обручальное кольцо, не придётся.
На портальной станции было безлюдно и тихо: очевидно, все желали добраться до столицы, но никто не хотел её покинуть. Оставшихся у меня денег с трудом, но хватило на билет и наем извозчика от станции до дома, так что через час, уставшая и расстроенная донельзя, я уже стояла перед собственными воротами.
13
Дом встретил меня тёмными окнами и тишиной, только над входной дверью горел магический фонарь, освещая крыльцо. Гадая, осталась ли на кухне какая-то еда, я скользнула в дверной проём и наткнулась на кого-то стоявшего прямо на входе.
- Явилась, наконец! Интересно, где весь день шлялась? – прозвучал издевательский вопрос, и в холле, ослепив меня, вспыхнули все разом светильники.
- Гвена, почему ты не спишь? – спросила я, изо всех сил моргая, чтобы убрать резь в глазах.
Конечно, нянька не была бы собой, если бы не встретила меня какой-нибудь пакостью.
- Какое тут спать, если с Амелькой опять чуть приступ не случился?! Хорошо, в это время лекарь Крас приехал осмотреть её. Когда у нее началось, быстро напоил девчонку нужными зельями и в сон до завтра погрузил, — произнесла Гвена сдавленно и вдруг чуть слышно всхлипнула.
- Что?! – я схватила её за костлявое, густо усеянное пигментными пятнами запястье. – Целитель ведь обещал, что в ближайшее время нового приступа можно не опасаться!
- Мало ли кто и что обещал. Ты вон тоже клялась Амельке, что найдёшь, чем её вылечить, и где оно, твое обещание? Вместо выполнения гуляешь непонятно где.
Мучительно захотелось объяснить Гвене, что как раз по этому делу я и ездила в столицу. Оправдаться, чтобы не слышать больше таких обвинений… Но не стала. Вместо этого сжала холодные пальцы няньки и спросила:
- Что лекарь сказал, почему у Амели начался приступ? Что-то его спровоцировало? И как она себя чувствует?
- Говорю же, напоил лекарь зельями и в сон отправил – сказал, отлежится, и всё в порядке будет. Только какое в порядке, если два дня подряд эти приступы, — нянька снова всхлипнула, теперь громче и горестней.
В сердце шевельнулась жалость к старухе: всё-таки она искренне любила Амели, хоть и шпыняла без остановки. Но иногда любовь проявляется в такой странной форме, что узнать ее трудно… Мне до ужаса захотелось утешить старую няньку: приобнять или хотя бы по плечу погладить. Я даже потянулась сделать это, но Гвена выдернула свою руку из моей ладони и неприязненно проговорила:
- Господин Филипп приезжал после обеда. Поговорить с тобой о чём-то важном хотел. Подождал, подождал и уехал недовольный, что его невесту половину дня где-то носит… Ну его понять можно: ему нужна супруга приличная, барышня, которая никогда не повела бы себя так. Ну а с тебя что взять-то, вся в свою родную мамашу-распутницу пошла, только притворяешься воспитанной.
- Причём здесь моя… мамаша? И почему распутница, что ты такое говоришь?! – я просто оторопела от подобных слов.
- Кем ещё может быть певичка из театра?
- Певичка? Откуда ты это знаешь? – ещё больше растерялась я.
- Оттуда, что у господина барона была связь с девкой из столичного балагана. К нему никаких претензий, конечно. Он мужчина, к тому же холостой был в то время, а актриски завсегда к аристократам в койку лезут. Год, наверное, господин барон крутил с ней, пока не встретил мою хозяйку. Певичку эту, твою мамашу, сразу побоку, конечно. А она…
- Что она? – прошептала я, пытаясь сглотнуть появившийся в горле колючий комок - первый раз я слышала о своей родной матери. Хотя много думала про нее, но никогда ни у кого не спрашивала, не знаю почему...
- Понятия не имею, что с ней сталось, мне до нее дела нет, — Гвена неприязненно дёрнула костлявым плечом. – Только ты точно ее дочь от господина барона, никаких сомнений. Голос-то у тебя откуда, как думаешь? Никто в роду хозяина не пел, только ты. Да и по возрасту как раз подходишь...
Когда тебя подбросили, хозяин удочерил тебя втайне от всех и сразу из столицы в родовое поместье с женой и тобой жить переехал - как раз его отец умер и поместье пустовало. Никого из городских слуг с собой не взял. Всех рассчитал, не хотел, чтобы кто-то о тебе проболтался. И со знакомыми, кто его в столице знавал, общаться перестал. Переехал и на новом месте всем тебя как законную дочку от своей жены представлял. А госпожа моя так его любила, что приняла тебя и дочерью называла. Хотя ты ей никто, подкидыш, дешёвка…
- Мама и меня любила, — прошептала я, чувствуя, как от злых слов няньки наворачиваются слёзы.
- Любила... Душа у неё была не в меру добрая, она любого хромого пса была готова жалеть. А господин барон тебя за хорошую считал, потому что ты ловкая притворщица… Одна я тебя всегда насквозь видела, и гнилую кровь твоей мамаши всегда чуяла. Сколько ни прикидывайся благородной аристократкой, но никогда тебе не стать такой. Ты такая же, как твоя распутная мать - вон, уже и наряды новые в подарок от мужиков получаешь, — произнесла Гвена, словно выплюнула. Презрительно оглядела мое платье, купленное у модистки с деревянной ногой, развернулась и пошла прочь.
Сколько себя помню, она всегда так делала: скажет что-то гадкое, повернётся и уйдёт, нарочито громко шаркая ногами по паркету. А я стою, борюсь с обидой и слезами, но сказать в ответ ничего не могу, словно кто-то рот мне заклеивает. Только сегодня что-то восстало во мне против такого обращения.
– Ты не имеешь права говорить такие… мерзости! Ни обо мне, ни о… родившей меня женщине. Не знаю, кто она и почему оставила своего ребенка, но оскорблять её не позволю! – зарычала я вдруг, не помня себя и не узнавая свой голос, ставший грубым и резким.
Произнесла это и замерла: почему я так заговорила?! Ведь никогда не позволяла себе подобного: мама учила быть вежливой со всеми, даже с обнаглевшей прислугой… Она бы ужасно огорчилась, если бы узнала о таком моем поведении…
Да, но нянька не имела права такое говорить про меня и про женщину, давшую мне жизнь! Даже если эта женщина бросила меня и была певичкой, родившей меня вне брака, всё равно не имела!
- Не имеешь права, — повторила я с усилием.
- Всё имею, — бросила Гвена не оборачиваясь, — а ты мне не указ. И Амельке ты не поможешь, потому что невыгодно тебе. Тебе надо титул заполучить да деньги барона к рукам прибрать… Без них-то кто тебя замуж возьмёт, певичкина дочка? Уж точно не господин Филипп!
Шаги няньки стихли в глубине дома, а я всё стояла возле входной двери и чувствовала себя так, словно в меня плюнули прямо на многолюдной улице. Щёки горели, глаза жгло от сухих и злых слёз, которые не могли пролиться.
- Вот ты простодыра, Роксанка. Надо было жахнуть её чем-нибудь тяжёлым, мухоморину эту злобную. Взяла бы вазочку потяжелей и хрясь бабку по челюсти вставной, чтобы знала своё место! А ты что? «Не позволю, не позволю…» Тьфу, тошнота деликатная! В ряху таким надо бить, а не аристократку из себя изображать! — визгливо засмеялся голос у меня в голове.
Я прижала пальцы к мгновенно заболевшим вискам, только сейчас вспомнив про сидящего на шее фафлика. Ещё постояла, приходя в себя. Потом торопливо пошла в сторону своей комнаты. В спальне бросила саквояж на пол и вцепилась в обвившее шею мохнатое тело.
- Пошёл прочь! – прорычала, отдирая от себя сопротивляющийся меховой комок. – Уходи! Ты мне мешаешь, ты мне не нужен! Я не собираюсь тебя кормить и слушать твои дурацкие советы!
- Э! Э! Роксанка, это же шутка! – заверещал фафлик.
- В другом месте шути! – Всё-таки я сумела оторвать от себя серого монстра.
Держа его за шкирку, подбежала к окну и толкнула резную раму:
- Пошёл вон! – Прицелилась и забросила поганца в густой куст сирени под своим окном. Захлопнула створку и задёрнула штору: всё, нет у меня фафлика. Нет, и не нужно мне такой пакости.
Дошла до кровати и рухнула на неё поверх покрывала. Долго лежала, уставившись на голубой балдахин над головой и старательно отгоняя от себя обвинения Гвены.
Ошибается нянька, не нужны мне ни титул, ни деньги Амели. Я всегда знала, что считаюсь баронессой Валейской только до совершеннолетия сестры, и всегда полагала, это правильным - Амели родная дочь, а я только наполовину. И деньги… Филипп достаточно богат, чтобы требовать от меня богатое приданое. Уверена, он хочет жениться на мне не из-за денег и не из-за титула, потому что его титул выше моего нынешнего…
14
Я лежала, глядя в потолок и размышляя над всем произошедшим сегодня днём. Так много событий, и все странные, настораживающие или откровенно неприятные. Украденный билет на портальный переход. Встреча с ужасным принцем. Попытка купить платье и салон Арабеллы Вукс, из которого меня выгнали, словно я была нищей побирушкой. Потом модистка с деревянной ногой и странный фафлик, которого я выкинула.
В этом месте по сердцу скребнуло виной, и я покосилась на окно, за которым сгустилась глубокая ночь… Вздохнула — ещё и слова няньки о моём происхождении: неужели я, правда, дочь папы от какой-то певицы?
Возможно, так и есть... То, что я не родная, знала всегда. Сама помнила какой-то большой дом с садом, где я гуляла совсем крошкой с незнакомой женщиной, у которой были нежные карие глаза. И тот день, когда меня привезли в карете и оставили на крыльце столичного особняка барона Валейского, тоже помнила... Только раньше я не понимала, о чем эти мои воспоминания. Но в день, когда родилась Амели, нянька все разъяснила мне...
Мне было десять, и я шумела под дверью детской, требуя, чтобы мне показали новорожденную сестру. Гвена тогда схватила меня за руку и, как я ни упиралась, уволокла подольше в сад. Там долго меня ругала, а потом разъяснила мне, кто я такая, какое положение занимаю в этом доме… И зло прошипела, что если я не исправлю свое поведение и манеры, то меня выгонят на улицу, потому что маме я не родная дочь и никому тут не нужна с подобным поведением. С того дня я стала вести себя совсем по-другому: сделалась тихой и послушной, золотой девочкой с идеальными манерами, как с улыбкой говорила обо мне мама…
Отогнав от себя воспоминания, я встала и пошла к окну. Открыла его, высунулась почти по пояс и позвала:
- Фафлик! Эй, ты здесь? Прости меня, я поступила некрасиво, выкинув тебя.
В ответ услышала только шелест листьев. Даже ночные птицы, до этого мелодично распевавшие в кустах, примолкли, наверное, тоже осуждали меня за мой поступок. Правда, фафлик же не виноват, что у меня был такой ужасный день, и что Гвена наговорила мне гадостей, и ещё у сестры, оказывается, едва не случился приступ… А я на зверьке своё плохое настроение выместила.
Потёрла палец, по-прежнему перепачканный в подсохшей зеленоватой слюне, и ещё раз позвала:
- Фафлик, возвращайся!
Хотела уже закрыть окно, решив, что зверёк куда-то сбежал и не слышит, когда из-под куста сирени прозвучало обиженно:
- У меня имя, между прочим, есть…
- Кусарик! Выходи! Давай мириться и заново знакомиться, — предложила я, чувствуя облегчение, что монстрик никуда не ушёл.
- Сначала признайся, что я - твой, и что ты - моя! – раздалось из-под куста после долгой паузы.
Я мысленно закатила глаза и со вздохом ответила, признавая поражение:
- Ты - мой, а я - твоя…
