Он не успел договорить. Я не стал ждать, пока он замахнется. Резкий, пружинистый шаг навстречу — и я вбил ему в челюсть короткий, тяжелый, совершенно не изящный, но зубодробительный хук справа. Мужик крякнул и мешком осел на грязный пол, пуская кровавые слюни.
Второй с рычанием бросился на меня сбоку. Я ушел с линии атаки, жестко остановил его прямолинейный порыв прямым ударом ноги в живот — так, что тот согнулся пополам, хватая ртом воздух, — и тут же, добавив корпусом, снизу вверх впечатал колено ему в лицо. Раздался неприятный хруст. Второй улетел в глубокий нокаут, рухнув рядом с подельником.
— Зарылись под шконку, сявки! — прорычал я на чистом лагерном жаргоне, тяжело дыша. — Кто рыпнется оттуда — резать буду. Поняли, гниды?! На ремни, суки.
Из-за тонкой дощатой двери не доносилось ни звука, но я был уверен: там топчутся как минимум двое конвойных. И они прекрасно слышали весь этот аудиоспектакль от первого до последнего слова. И не вмешивались. Наверняка их командир приказал греть уши. Вот только зря они так... Пока они там прислушивались, эти твари успели изрядно помять пацана.
Я подошел к скулящему в углу бойцу и осторожно приподнял его за плечи. Картина была скверная. Лицо превратилось в одну сплошную кровавую маску, нос явно сломан и свернут набок. И судя по тому, как он хватал ртом воздух, когда я до него дотронулся — ребра эти суки ему тоже помяли основательно.
— За что они тебя так? — тихо спросил я, боковым зрением непрерывно контролируя двух пришедших в себя коллаборантов. Те, постанывая и вытирая кровь, по-крабьи попятились в самый дальний угол камеры и затихли там, злобно перешептываясь.
— Они... они втроем уходили к лесу, — сглатывая кровь, зашептал парнишка. Ему было больно говорить, но его явно прорвало. — Наш командир приказал стрелять по дезертирам. Я выстрелил... одного из ихних убил насмерть. А потом... потом нас сразу накрыло немецкими минами. Артобстрел закончился, наши пошли в контратаку. Санитары бегут, а тут мы лежим... Командир наш погиб. Все наши погибли. А эти двое живые остались, и я контуженный. А вокруг нас — немецкие листовки валяются. Ну, те самые, пропуски в плен, с которыми сдаваться нужно. Вот нас всех скопом и загребли...
Парнишка оказался на редкость словоохотливым. Даже разбитый в кровь рот и выбитые зубы не мешали ему торопливо выплескивать свою беду, отчаянно ища во мне защиты.
— Обязательно разберутся, — твердо сказал я, глядя в его глаза.
— Да? Они про Сталина рассказывают, как любят вождя, это тут только такие...
— Я сказал, что разберутся!
Сказал — но сам, конечно, ни на грош не был в этом уверен. От чудовищных, фатальных ошибок не застрахован ни один следователь, даже когда он работает в комфортном кабинете, с сытым желудком, а за окном не рвутся снаряды.
Что уж говорить про нынешнюю ситуацию... Нервы у всех натянуты до звона. Армия истекает кровью и отступает. А политруки, от которых требуют железной рукой наводить порядок и гнать людей в атаки, сами находятся в дичайшем стрессе. Всё валится из рук, кругом неразбериха, паника, растерянность. В такой мясорубке ошибок было, есть и будет страшно много. И цена каждой — человеческая жизнь.
— Слушай... а тут вообще пожрать дают? — спросил я, почувствовал, как желудок скручивает болезненный спазм. Я вдруг осознал, что зверски, невыносимо голоден.
— Да откуда? — парень пожал плечами и тут же поморщился от боли в ребрах. — Может, скоро покормят. Со вчерашнего дня тут сидим.
Я присмотрелся к нему в полумраке. Ему вряд ли было больше девятнадцати. Совсем мальчишка. Русый, в смешных рыжих конопушках, совершенно ничем не приметный паренек. Выделялись только его руки — непропорционально большие, с тяжелыми, натруженными крестьянскими ладонями, привыкшими к плугу, а не к винтовке. И при этом у него были совершенно пронзительные, по-детски ясные, кристально чистые голубые глаза. В них светилась такая отчаянная наивность и вера в справедливость, что мне стало тошно.
Чистая доска. Tabula rasa. Я смотрел в эти по-детски ясные глаза и понимал: кто первым впишет в них свои смыслы, тот и будет определять дальнейшее поведение этого парня. Он был невероятно внушаем. И в этой кровавой мясорубке, возможно, это было даже к лучшему. Главное — успеть хорошенько внушить ему правильные вещи, чтобы не дать перебить повестку кому-то другому.
— Посматривай за этими, пока я отдыхаю, — я кивнул в сторону угла. — Если вдруг отвернусь или усну, а они дернутся — сразу кричи. Будем наказывать жестоко.
Я сказал это нарочито громко, чеканя каждое слово, чтобы две забившиеся в угол крысы отчетливо всё услышали. Трогать и марать об них кулаки у меня больше не было ни малейшего желания. Я искренне надеялся, что совсем скоро эти твари и так встанут к стенке.
Сам же я тяжело опустился на скрипучую скамейку, облокотился затылком о шершавую бревенчатую стену, прикрыл глаза и, к своему собственному удивлению, почти мгновенно провалился в тяжелую, мутную дрему. Организм брал свое.
— Шилович, на выход! — из вязкого полусна меня грубо вырвал грозный рык конвоира. Дверь камеры была распахнута.
Да, согласно документам, да и остаткам слепка памяти, мою нынешнюю «оболочку» зовут Шилович, Иван Антонович.
Я не стал вскакивать. Медленно, с достоинством приподнялся со скамьи, всем своим видом показывая, кто здесь хозяин положения. Но этот спектакль предназначался не конвою, а тем двоим предателям, что оставались в полумраке избы.
Я остановился в дверях, медленно повернул голову и вперил в них тяжелый взгляд.
— Если хоть что-то с парнем случится, пока меня нет — я вам лично глотки зубами вырву. Усекли, суки?
Они промолчали, вжавшись в бревна. Я шагнул за порог.
Меня вновь привели в ту же избу к лейтенанту госбезопасности. Он сидел в той же позе, только лицо казалось еще более серым и осунувшимся. На столе перед ним были разложены мои документы, удостоверение личности и те окровавленные бумаги, которые я успел выгрести из карманов убитых диверсантов. Особист тер виски, пытаясь найти хоть какие-то нестыковки.
— Мои люди не смогли пробиться к месту засады, — глухо произнес он, не поднимая на меня глаз. — Напоролись на передовой дозор. Чудом развернулись и ушли. Одного потеряли. В Старой Рудне уже немцы. Скоро будут и здесь. Очень скоро...
Он наконец поднял тяжелый взгляд.
— Я тебе это говорю, лейтенант, потому что нутром чую — не скотина ты. Свой. Вроде бы свой... Да только таких «своих» сейчас... Разбираться надо с каждым. Досконально. А времени на это нет. Генерал тебе доверял, а это для меня сейчас хоть какая причина. Но... как ты у него появился, так и засада... Многое прояснить нужно.
— Разрешите вопрос!
— Ну, валяй... Только нет, я не отпущу. Машина скоро уйдет, поедешь дальше, пусть разбираются. Нужно же знать, как погиб комкор. Тут без вариантов.
— Я не про то. А почему тех двоих не расстреляли?
— А у них батальон полег весь... весь, а эти трое живы. Диверсанты? Вот и я не знаю. И времени колоть нет. Но, не сомневайся, расколю всех, – сказал он.
Я слушал особиста и не верил своим ушам. Почему он говорит таким отрешенным, глухим тоном? За одно только это откровенное пораженчество и паникерство его самого можно было ставить к стенке. Но, видимо, ситуация была действительно катастрофической. Я прислушался. Да, тяжелые раскаты артиллерии звучали уже не отдаленным гулом, а били по ушам так же звонко, как тогда, у леса. Фронт стремительно катился на нас, сжирая эти тридцать километров как нечего делать.
— Тело комкора Петровского я передал летчикам, — продолжил особист, глядя в пустоту. — Его увезут на самолете, который вторым уже прислали, чтобы эвакуировать генерала в Ставку. Он ведь приказ нарушил. Его в Москву отзывали, понимали, что здесь дело обреченное, котел захлопывается. А он своих бросить отказался... Поехал в войска, а в самолет раненного посадили.
Лейтенант замолчал, а у меня внутри все похолодело от этих слов.
— Ну, а тебя... может проще расстрелять, чем в чем-то разбираться, Шилович? — буднично, без всякой злобы констатировал чекист. — Пойми логику. Кто-то из своих вывел генерала прямо на эту засаду. Сводки с того участка фронта приходили ясные — немцы начали прорыв. Но они ударили в других местах! А Петровский поехал по маршруту, где было тихо, и именно там его ждали. Сдали его, понимаешь? Кто-то слил маршрут. Так это ты? Облегчи душу, лейтенант. Расстреляем по-быстрому, да и делов с концом. Всё равно все там скоро будем.
— А ты что душу мне свою изливаешь? – сказал я. – Хочешь, что бы пожалел и сказал, что да... Стреляй меня, раз нужно... Вот только кому нужно? Мне? Нет. Да и тебе не нужно. А Родине? Тоже нет. Я могу ей, Родине послужить.
Умирать второй раз подряд в мои планы совершенно не входило. Я только набрал в грудь воздуха, чтобы жестко добавить к своим словам смыслов, как дверь с треском распахнулась.
— Товарищ лейтенант госбезопасности! — в избу буквально ворвался сержант. — Готовы приступить к погрузке архива! Машины поданы!
Лейтенант медленно моргнул, словно выныривая из глубокого омута. Лицо его окончательно окаменело, превратившись в посмертную маску.
— Приступайте, — бросил он усталым, мертвым тоном. — И подготовьте во дворе расстрельную команду.
Вот так просто. Одной короткой фразой, между сборами бумажек, решались человеческие судьбы. Моя судьба.
Внутренности стянуло в тугой, пульсирующий ком. Умирать, да еще вот так, бессмысленно, у бревенчатой стенки от рук своих же, совершенно не хотелось. Первая инстинктивная мысль была — рвануть в окно, вырубить конвоира, бежать, раствориться в наступающем хаосе.
Но я тут же задавил этот порыв. Чем я тогда буду отличаться от тех крыс, что трясутся сейчас в соседней комнате? К тому же, я был уверен, что смогу принести колоссальную пользу своей... новой Родине. Хотя Родина у меня всегда была одна. Это просто прошлое Родины, за которую я уже однажды отдал жизнь.
— Есть еще что сказать перед тем как..? — лейтенант посмотрел на меня пустыми глазами, явно желая поскорее закончить с этой формальностью.
Сказать особисты было что. Я мог бы вывалить на него тонны информации. Но выглядеть сумасшедшим провидцем, бредящим про котлы и катастрофы, слова которого в этой суматохе никто не воспримет всерьез?
Глупо. Лихорадочно чертить на обрывке бумаги схему узлов автомата Калашникова? Идиотизм. Немцы уже почти здесь. С вероятностью в девяносто процентов эти бумажки попадут в руки абвера быстрее, чем доедут до Москвы. И тогда к сорок третьему году мы получим вермахт, вооруженный лучшими в мире автоматами. Нет, так рисковать было нельзя.
Я промолчал.
— Уведите, — выдохнул он.
Меня повели обратно. Дверь в нашу импровизированную камеру была распахнута настежь. Внутри, хмуро наставив мосинские винтовки на двух предателей, стояли двое бойцов. Видимо, как только я вышел, эти упыри попытались взять реванш на избитом пацане, но тут уж конвой вмешался, прекратив произвол.
Я только перешагнул порог, как с улицы донесся истошный, срывающийся крик:
— Воздух!!!
И почти сразу же с неба обрушился тяжелый, давящий на барабанные перепонки гул моторов, мгновенно перешедший в пронзительный, леденящий душу вой падающих бомб.
Глава 4
Жлобинский район. Деревня Хальч.
17 августа 1941 года
Вой сирены, или что это было такое, больно резанул по ушам. Как там у фашистов эти пикировщики назывались? Юнкерсы? «Лаптёжники»?
— Ба-бах! Ба-бах!
Земля содрогнулась. Удары были такой силы, что с потолка избы густо посыпалась сухая земля и соломенная труха.
— Быстро из дома! На улицу, в щели! — заорал я, инстинктивно падая на пол.
Но молодые конвойные, побледнев до синевы, лишь судорожно передернули затворы мосинок и направили стволы на меня, всем своим видом показывая: дернешься — пристрелим на месте. Приказ есть приказ.
— Бааах!
Очередной разрыв грохнул совсем рядом, на мгновение оглушив. Сквозь звон в ушах я расслышал длинные, захлебывающиеся очереди зенитных пулеметов. Пытаются отогнать стервятников. Но тут же в эту какофонию вплелись частые, хлесткие хлопки полевой артиллерии.
Трехдюймовки били прямой наводкой где-то совсем близко, на окраине большого, вытянутого вдоль дороги села. И били они явно не по небу. Значит, немцы уже вошли. Как же слаженно работают немцы. Уровень согласованности действий, как в двадцать первом веке. Ну почти.
Тут разрывы бомб, там наступает пехота. Нет... враг пришел на наши земли серьезный, с идеальной согласованностью в действиях. Авиация ювелирно расчищает путь наземным частям.
— Ба-бах! – прилетела шестая.
— Сержант! Фашисты уже в деревне! Отпусти, нам крышка тут всем под обломками! — прорычал я, поднимая голову от пола.
— Не велено… — крикнул сержант, но голос его дрогнул, а глаза безумно заметались по избе.
И тут ударило по-настоящему. Бомба легла буквально в соседнем дворе. Дом подпрыгнул, как деревянная игрушка. Окна, заколоченные досками, вынесло внутрь вместе с рамами и тучей стеклянной шрапнели. Острые как бритва осколки посекли конвоиров и тех двух арестантов, которые сдуру жались к стенам у окон, надеясь, видимо, при первой возможности сигануть наружу. Я же, помня современную фронтовую науку, лежал в самом центре комнаты, плотно закрыв голову руками и приоткрыв рот, чтобы не лопнули перепонки.
Доски пола заходили ходуном, меня подбросило и швырнуло на стену. Я упал на одно колено, но тут же вскочил, на ходу стряхивая с себя мусор и пыль. В два прыжка оказался рядом со стонущим пареньком-конвойным, рывком поднял его за шиворот и потащил к выбитой двери.
— Сержант! Собирай своих и догоняй, пока нас тут не похоронило! — рявкнул я на контуженного командира конвоя, который осел на полу и тупо смотрел на свою окровавленную руку.
Краем глаза я успел заметить, как одна из «крыс» — тот самый здоровяк-уголовник, которому я давеча свернул челюсть — с неожиданной для его габаритов прытью вынырнул из-под обломков, рыбкой сиганул в пустой оконный проем, лихо сгруппировался в падении и, припадая на одну ногу, рванул огородами к спасительному лесу. Хрен с ним. Сейчас точно не до него.
— Что сидишь? – выкрикнул я, вытягивая за руку того парнишку с веснушками, которых сейчас почти не видно из-за кровавых подтеков.
Я резко, с ноги, вышиб входную дверь в комнату. Оказались в другой, где уже не было лейтенанта госбезопасности, как и его писаря. А вот крепкий чай был... залит на пол. Я потащил парня мимо стола особиста. Стулья перевернуты, бумаги разлетелись по полу.
Надежда была на машину, что тут стояла, причем полную оружия, на которой я приехал. Но, как только я выбежал во двор, к пыли от разрыва бомб добавилась и та, которую поднял стремительно удаляющийся автомобиль.
Мы вывалились на крыльцо. Сержант, который был конвойным, мой побитый сокамерник и... Все. Воздух был серым от пыли и тротиловой гари. Дышать было нечем. Взгляд выхватил еще и уезжающую по дороге полуторку. Машина ревела мотором на первой передаче, доверху забитая какими-то железными ящиками, туго перевязанными папками и толстыми книгами. Архив корпуса?
В кузове, цепляясь за борта, сидело человек семь бойцов в васильковых фуражках. И среди них, с пистолетом в руке, я разглядел бледное лицо того самого лейтенанта. Они уходили. А мы оставались.
— Ба-бах!
Очередная авиабомба с воющего в пике «юнкерса» легла ровно в тот дом, из которого мы только что выскочили. В спину с размаху ударила тугая, горячая ударная волна, швырнув меня на пару метров вперед, лицом в грязное крошево двора. И это падение спасло мне жизнь. Буквально на уровне того места, где за долю секунды до этого находилась моя голова, с гудящим свистом пронеслось тяжеленное обугленное бревно. Оно с влажным хрустом вонзилось в землю всего в полуметре от моего лица, обдав меня комьями глины.
Я сплюнул скрипящую на зубах землю и обернулся.
— Красноармеец! Живой?! — заорал я сквозь звон в ушах.
Из-под слоя серой пыли донеслось глухое, сдавленное:
— Угу…
— Сержант? – выкрикнул я. – Сержант?
Оперся на руки, встал, подошел к лежащему сержанту. Даже пульс проверять не было смысла. Неестественная поза, скрюченная, как словно бы пополам переломленный.
Беру его винтовку, отброшенную в сторону, снимаю сухарную сумку, где сержант хранил патроны, как и многие другие бойцы.
— Красноармеец, мигом за мной! Уходим в лес! Увидишь брошенное оружие — хватай! — скомандовал я, поднимаясь на ноги.
По совести, надо было бы занять оборону. Но оборонять было нечего и не с кем. Вокруг метались обезумевшие люди, никто не понимал, куда бежать и что делать.
Я не слышал ни единого командирского приказа, не видел ни одной организованной группы, к которой можно было бы примкнуть, чтобы дать врагу хоть какой-то осмысленный отпор. Абсолютный, первобытный хаос. И над всем этим адом, с мерзким, рвущим душу воем, раз за разом заходили в пике фронтовые бомбардировщики, щедро сбрасывая свои смертоносные «цивилизованные» подарки.
Скоты. Твари. Ведь в деревне, помимо отступающих частей, оставалось полно гражданского населения. Даже я успел бабульку со скрынкой молока увидеть. Никакой эвакуации здесь организовать не успели, или даже не думали об этом. Под обломками пылающих хат прямо сейчас гибли женщины, старики и дети. Погибали те солдаты, которые могли бы еще показать зубы врагу. Но нет нужных слов.
Мне начать организовывать? Кого? А кто рядом и может тех, кто сейчас бежит в лес.
Мы рванули в сторону, пробираясь огородами — примерно тем же маршрутом, которым минуту назад ушел тот сучонок-предатель. Возле поваленного забора я наткнулся на тело убитого осколком младшего лейтенанта.
Не раздумывая ни секунды, я выдернул из его кобуры ТТ и сгреб запасной магазин. Сняв пистолет с предохранителя, я бежал, постоянно водя стволом из стороны в сторону. Ждать пулю сейчас приходилось не только в лоб от наступающих немцев, но и в спину — к сожалению, и в родном Отечестве хватало гнили, готовой выстрелить из-за угла.
Впереди темной стеной вставал лес. Сейчас он казался единственным спасительным оплотом. Я любил лес. Я в нем, почитай, вырос. Но отсиживаться в кустах и ждать у моря погоды я точно не собирался. Враг пришел на мою землю, и я буду его убивать.
Я пересек невидимую черту опушки, ныряя под спасительную сень вековых деревьев. Остановился, тяжело дыша, и на секунду обернулся, глядя на полыхающую деревню, над которой поднимались жирные столбы черного дыма. В груди защемило от тяжелой, бессильной ярости.
Похоронить бы их всех... По-человечески. Но сейчас нужно было выжить.
