Одно лишь появление его автомобиля на дороге действовало на измотанных людей лучше любого приказа. И это говорило не только о высочайшем профессионализме, но и об исключительных человеческих качествах того, кто сейчас сидел рядом со мной с пробитой головой. Трагичная ирония ситуации разрывала сердце.
Заметив машину комкора, командиры тут же подбирались, зычными голосами требовали порядка от своих подчиненных. Солдаты на ходу выстраивались в подобие походной колонны, вскидывали винтовки и уже гораздо бодрее, с более уверенным и злым блеском в глазах, твердо шагали к «нулю», к самой ленточке фронта. Даже гужевого транспорта было мало, дорога почти свободная для проезда машины.
А я гнал дальше. Я был уверен: штаб должен располагаться где-то в тылу, километрах в пятнадцати-двадцати от линии соприкосновения, не меньше. Штаб 21-й армии в Гомеле, а вот штаб 63- го корпуса блуждающий. Да по сути и было так, что где Петровский, там и штаб.
Не знаю, что именно спасло меня в следующую секунду. Интуиция, звериное чутье, или всё-таки мозг успел вычленить из шума мотора нарастающий чужеродный гул, который я даже не успел осознать...
Но в какой-то миг я просто со всей дури рванул тяжеленный, неподатливый руль вправо. Машина слетела с тракта, чудом разминувшись на волосок с толстым стволом сосны, и с треском ломая кусты вывалилась на узкую лесную дорогу. Я ударил по тормозам, едва не вылетев через лобовое стекло.
Резкая остановка. И ровно в этот же удар сердца прямо над верхушками деревьев, на бреющем полете, с леденящим душу ревом пронеслась пара самолетов. Желтые, хищно раскрашенные морды капотов и черные кресты на крыльях. Те самые кресты, ненавидеть которые меня учили с самого раннего детства.
Не узнать угловатые, стремительные силуэты «Мессершмиттов» было невозможно — и кинематограф прошлой жизни помог, и память реципиента истошно вопила об опасности. Останься я на открытой дороге — стал бы идеальной, жирной мишенью.
И даже если у стервятников была своя особая боевая задача, даже если они были насквозь пропитаны своим хваленым немецким «орднунгом» и железным порядком, они ни за что не упустили бы случая всадить очередь в одинокую советскую машину. А может и вовсе могут искать именно машину командующего.
Хищный гул стих вдали. Я сглотнул вязкую слюну и дернул рычаг коробки передач. Нужно было возвращаться на тракт. Но сдать задним ходом оказалось невыполнимой миссией. Избалованный комфортом современных автомобилей из покинутого будущего, где в помощь водителю натыкана куча камер, парктроников и умной электроники, я банально не смог сходу «найти» заднюю передачу в этой архаичной, тугой коробке. Шестеренки лишь жалобно скрежетали.
Чертыхнувшись сквозь зубы, я бросил эти попытки. Включил первую и погнал вперед по ухабистой просеке, царапая борта о ветки. Лишь проехав метров пятьсот вглубь леса, я выскочил на достаточно просторную зеленую поляну, с трудом развернул неповоротливую машину и, взметая колесами дерн, направился обратно к дороге.
Я вывернул руль, вырываясь из спасительного лесного полумрака обратно на разбитую грунтовку, и до упора вдавил педаль газа. Мотор натужно взревел. Спустя двадцать минут безумной, вытрясающей душу гонки, глотая густую серую пыль, я резко ударил по тормозам перед заставой.
Это был обычный полевой блокпост. Хмурые, измотанные до предела бойцы с землистыми лицами стояли здесь, тяжело опираясь на свои винтовки. Их командир — старший лейтенант — выглядел еще мрачнее. Узнав издали статусную генеральскую машину, он инстинктивно подобрался, хотел было отдать честь и уже рявкнул солдатам, чтобы те оттащили в сторону тяжелый сосновый ствол, служивший импровизированным шлагбаумом.
Но в этот момент его взгляд скользнул сквозь запыленное лобовое стекло.
Лицо офицера в мгновение ока побелело, став цвета старой бумаги. Он понял, кто сидит за рулем, и, что еще страшнее, увидел кого я везу на пассажирском сиденье. И как раз в это время тело Покровского не могло напоминать живого человека. Даже спящего. Голова генерала была вывернута неестественным образом, туловище съехало по сиденью.
Старший лейтенант тут же судорожно заерзал рукой по бедру, стараясь как можно быстрее выхватить из кобуры ТТ. Но в этой лихорадочной спешке, дрожащими от внезапного выброса адреналина пальцами, он сделал только хуже — зацепился за ремешок, дернул не в ту сторону, и тяжелый пистолет с глухим стуком выпал из его рук прямо в дорожную пыль.
Однако солдаты, заметив панику своего командира, среагировали мгновенно. Раздался сухой, зловещий лязг затворов — сразу четыре мосинских ствола синхронно уставились мне в грудь. Воздух зазвенел от напряжения.
И тут к машине подошел он. Шагал мерно, тяжело чеканя шаг на грунте, как истинный хозяин положения. Он бросил на растерявшегося старшего лейтенанта (который уже успел подхватить пистолет с земли и теперь трясущимися руками неумело целился в меня) взгляд, полный ледяной укоризны и откровенной брезгливости.
Это был... Особист... нет, сотрудник НКВД. Политрук? Точно – НКВД.
Важно понимать: передо мной стоял не тот карикатурный чекист из позднего кино, которых принято рисовать маньяками с обязательной гнилой червоточинкой в душе, словно среди них вообще не было нормальных, достойных людей. Были. И еще какие. И я рассчитывал, что такой попадется и мне. Хотя... нервозность обстановки нарастающей катастрофы никому не придает психологической устойчивости.
Однако, выглядел он даже дружелюбно, спокойно, курносый, что, почему-то сразу умиляет. Впрочем, нечего расслабляться.
Я смотрел на особиста с фуражкой с краповым околышем и васильковым верхом с не животным страхом, а с мрачным пониманием.
— Руки, чтобы я их видел. Медленно выходишь из машины, — не повышая голоса, но так, что мороз продрал по коже, скомандовал политрук.
Про “умиляет” я не прав.
Глава 3
Жлобинский район. Деревня Хальч.
17 августа 1941 года
Старший лейтенант зыркнул на него с какой-то детской, нелепой обидой, уязвленный тем, что у него перехватили власть, но благоразумно промолчал.
Я плавно, чтобы не спровоцировать пальбу, поднял ладони. Затем так же медленно толкнул дверцу машины, поставил одну ногу на сухую землю и попытался чуть резче приподняться, чтобы выйти из кабины. В этот миг я рефлекторно зажмурился, ожидая удара: рука армейского лейтенанта предательски дернулась, и мне на долю секунды показалось, что он на нервах сейчас всадит в меня пулю почти в упор. Смерть дохнула в самое лицо. Но выстрела не произошло.
— Старший лейтенант, мешаете. Это по моей части, сказал особист небрежно, но жестко отодвинул ствол офицера. — А то еще с перепугу ненароком пристрелишь товарища... — сотрудник НКВД перевел на меня тяжелый, сканирующий прищур, словно просвечивая рентгеном до самого дна души. — Или гражданина. А может быть, и врага.
Я к этому моменту уже стоял у открытой дверцы с поднятыми руками, физически ощущая спиной прицелы солдат.
— Документы! — бросил он и вдруг... откровенно, широко зевнул.
Это было так обыденно. И глядя на него, мне и самому нестерпимо захотелось зевнуть. Такая напасть, эта хроническая, непроходящая усталость перекинулась здесь на многих бойцов. Интенсивная, изматывающая оборона и непрерывные бои просто не оставляли людям шанса на сон. А те новобранцы, чья психика еще не адаптировалась к мясорубке войны, банально не могли сомкнуть глаз под непрекращающийся, давящий на уши грохот артиллерии.
— Горохов, Лапкин! Взять на мушку. Конвоировать задержанного ко мне, — коротко рубил приказы политрук.
А старший лейтенант так и продолжал стоять молчаливым истуканом. Мне даже показалось, что он с явным облегчением выдохнул, осознав, что ответственность за этот сложный инцидент сняли с его плеч.
Политрук тем временем подошел к пассажирской двери. Внимательно, уже в третий раз, проверил, действительно ли мертв комкора — хотя черная, с запекшейся кровью дыра у виска красноречиво вопила о том, что шансов там не оставалось никаких. Убедившись, чекист холодно кивнул своим мыслям, уселся за руль, с хрустом воткнул передачу и дал по газам.
Он обдал меня сизым выхлопом, проезжая мимо. А я зашагал следом по пыльной обочине — уже без ремня, чувствуя себя странно беззащитным, под конвоем и глухой лязг затворов за спиной.
Предполагал ли я, что меня ждет именно такой жесткий прием? Безусловно. Глупо было бы надеяться на горячий чай и дружеские объятия. Иначе в этой мясорубке просто и быть не могло. Особенно сейчас, в сорок первом, в этой страшной, непонятной войне, где линия фронта напоминала лоскутное одеяло, сквозь прорехи которого в наши тылы щедро лились вражеские диверсанты.
Я сам только что был тому кровавым свидетелем. Половина из той группы, которую я навсегда уложил отдыхать в лесу, переговаривалась в бою на таком безупречно чистом, литературном русском языке, что мороз продирал по коже. Переодень этих тварей в форму командиров РККА — и они под личиной своих просочатся прямо в расположение штаба дивизии или даже корпуса. А уж там, добравшись до узлов связи и складов, натворят таких катастрофических бед, что не приведи Господь. В условиях всеобщего хаоса это означало бы смерть тысячам.
«Злая гэбня»... Клише из моего покинутого будущего. Я ждал встречи с ней с холодным любопытством и затаенной тревогой. Мой взрослый разум прекрасно понимал, в какой колоссальной растерянности, в каком аду находилась эта структура в самые первые месяцы войны.
Когда из всех щелей, пользуясь неразберихой и всеобщей паникой, лезли реальные предатели, обученные диверсанты, откровенные трусы и сеющие ужас паникеры. Сидя в уютном кресле в прошлой жизни, хотелось всех судить и раздавать ярлыки.
Мы сидели в душной, пропахшей махоркой и сырой землей избе.
— Как погиб командир корпуса Петровский? — тяжело уронил слова сидевший за хлипким столом политрук.
Он спрашивал это глухим, надтреснутым голосом абсолютно обреченного человека. Не просто смертельно уставшего от бессонных ночей, а именно того, кто внутри себя уже готов был сорваться, заорать во всю глотку, что всё пропало и фронт рушится. Но он нечеловеческим усилием воли давил в себе этот крик, цепляясь за остатки выдержки, чтобы самому не превратиться в того самого паникера, которых он по долгу службы обязан был выявлять и ставить к стенке.
Он был относительно молод. По крайней мере, по сравнению со мной — сорокашестилетним мужиком, который оставил где-то там, в недосягаемом будущем, целую жизнь. Но диссонанс ситуации заключался в том, что сейчас я сидел перед ним в теле совсем еще мальчишки. Лет двадцати двух лет, не больше. Да, точно, двадцать два — память реципиента услужливо и четко подкинула эту цифру.
Мальчишка... этот, я, с позволения сказать, пацан, прошел спецшколу НКВД, сейчас должную базироваться в Чонках, поселке у Гомеля. Да, это были краткосрочные курсы, такие школы срочно создавались в прифронтовой зоне для подготовки подполья и диверсантов. Но все равно, абы кто туда не попадал И еще он, я, прошел курсы снайперов... Мальчишка... Мама у него учительница немецкого, так что парень знал этот язык, как второй родной.
Да и бывают ли на войне мальчишки? Разве ставший на ящик, чтобы добраться до станка, десятилетний парень, выдающий норму изготовления снарядов... Это его мальчишкой назвать? И сколько таких, кто и сражался. Так что лет мне очень даже прилично.
— На колону напала диверсионная группа немцев. Возможно, из «Бранденбурга-800»... — начал было я по-военному описывать картину кровавого боя в лесу, и тут же осекся, поняв, что сболтнул лишнего.
Меня мгновенно перебили.
— Что еще за «Бранденбург» такой? — голос политрука изменился до неузнаваемости.
Налет усталости сдуло, как пепел на ветру. Теперь на меня в упор смотрели холодные, колючие глаза гончей, внезапно почуявшей свежий кровавый след. Словно бы гончая взяла след. Да он на своем месте! Чует, в чем соль.
Вот только у меня внутри неприятно похолодело. Нужно было жестко фильтровать всё, что выдает мой язык, отягощенный знаниями послевоенной истории. Хотя я был почти уверен, что о существовании этой элитной диверсионной организации абвера, направленной на подрыв советского государства (а до этого успешно развалившей тылы Польши), в НКВД уже должны были хоть что-то слышать. Но, видимо, я бежал впереди паровоза. Пришлось спасать ситуацию и импровизировать на ходу.
— Перед тем, как я окончательно успокоил одного из них, — я заставил свой голос звучать ровно и хладнокровно, глядя прямо в глаза чекисту, — подранок в бреду бормотал, что он из какого-то особого то ли полка, то ли батальона диверсантов. Называл его «Бранденбург-800». Насколько я успел понять из его предсмертного трепа и того, что видел сам, это польские и русскоязычные диверсанты. Скорее всего, набраны из числа контрреволюционных элементов и белоэмигрантов. Часть из них в совершенстве владеет русским языком, без малейшего акцента. И не только русским, но и другими славянскими, что позволяет им легко мимикрировать под местных...
— Мимикр... По существу, мимикра... – было видно, что политрук немного, но растерялся.
Я говорил размеренно, а сидевший за приставным столиком армейский сержант — писарь — до боли закусив нижнюю губу, яростно строчил перьевой ручкой, силясь задокументировать каждое мое слово. Он явно не поспевал за ходом мысли и словами, что звучат, нервничал, и с острого пера на серую бумагу протокола шлепнулись уже две жирные, расползающиеся чернильные кляксы.
— Аккуратнее давай. Перепишешь потом всё начисто, — раздраженно бросил политрук писарю, не сводя с меня давящего взгляда. Затем он подался вперед, нависнув над столом, и заговорил тише, но гораздо жестче: — А ты продолжай, лейтенант. Подпишешь после чистый лист, чтобы он переписал.
Что? Удивительная уловка на простаков. Такие могут быть лейтенантами Красной Армии?
— Когда перепишет, я подпишу, – сказал я.
— Ты подпишешь все, что мне нужно! – вдруг выкрикнул тот.
Но я не показал, что испугался. Тоже психологический примем.
— Ну да... генерал не должен был барышню кисейную взять себе в порученцы... Держишься. Но ты учти одну простую вещь. Солдаты и командиры здесь генерала боготворили. Если я выведу тебя во двор и отдам им — они порвут тебя на куски голыми руками. Растерзают в клочья. Им прямо сейчас жизненно необходимо найти виноватого в его смерти. Да и мне в Ставку придется докладывать, что за катастрофа произошла и кто конкретно тому виной. Так что если есть, что скрывать — признавайся быстрее, не тяни резину. Фронт трещит по всем швам. Мало ли, может, уже через час сюда немецкие танки прорвутся. А ты душу не облегчил.
Сказав это, особист резко дернулся, подался вперед через стол, и его уставший взгляд мгновенно сменился на бодрый, цепкий, сканирующий. Он бросил эту фразу про прорыв немцев как наживку. Я почти физически ощутил, как захлопывается психологическая ловушка. Он ждал. Наверняка рассчитывал, что засланный немецкий шпион, услышав о скором подходе «своих», хоть на долю секунды расслабится, выдаст себя микромимикой, облегченным выдохом или предательским блеском в глазах.
Но я был абсолютно спокоен. Причем, осознал я это с секундным запозданием. Настоящий командир Красной Армии, услышав о прорыве фронта, должен был как минимум встрепенуться, гневно сжать кулаки, начать рваться в бой, требовать винтовку, чтобы грудью встретить врага на передовых рубежах. Мое же ледяное хладнокровие взрослого человека из будущего играло сейчас против меня.
Нужно было срочно исправлять положение, перехватывать инициативу.
— Разрешите, я все-таки доложу по порядку, что произошло на трассе, — я вытянулся, чеканя слова с легким, но заметным напряжением в голосе, имитируя сдерживаемую ярость. — Вы могли бы немедленно послать туда опергруппу. Они осмотрят место боя. Там, у второй машины, остался убитый полковник. Я не стал его забирать, физически не смог бы вывезти двоих. Посчитал, что собрать оружие и сохранить документы павших командиров важнее. Но тело комкора, как вы видели, я не бросил.
— Давай, докладывай, — он тяжело вздохнул и раздраженно махнул рукой, словно мое предложение и так было очевидным.
Особист взял со стола алюминиевую кружку и сделал большой глоток. Чай, судя по всему, давно остыл, но по тесной избе мгновенно поплыл такой густой, терпкий аромат чифиря, что стало ясно: это варево могло поднять и мертвого.
Я начал рассказывать. Естественно, фильтруя каждое слово. Я выдавал правду, но далеко не всю. И уж точно ни единым намеком не коснулся того, кем являюсь на самом деле и как мое сознание оказалось в этом молодом теле. Я просто сухо описывал боестолкновение, расположение тел, звуки выстрелов. Любой мало-мальски грамотный следователь мог по этим фактам додумать и восстановить картину засады вплоть до того момента, пока шальная пуля не оборвала жизнь моего реципиента.
— Вот так вот? Одним взмахом, семерых убивахом? – усомнился он.
— В Витебской школе НКВД и не тому обучат.
— Да уж... – согласился он. – А где сейчас школа-то та? В Витебске?
— После прорыва немцев на Рослав, передислоцирована в поселок Ченки у Гомеля.
— Слушай, лейтенант… А почему ты со мной сейчас так разговариваешь, будто бы знать меня не знаешь? — он прищурился, и в избе повисла звенящая тишина. Слышно было только, как скребет пером по бумаге испуганный писарь.
Внутренности стянуло ледяным узлом. Очередная ловушка памяти! Реципиент его знал. Я, наверное, все же на долю секунды не справился с лицом, выдав искреннее недоумение, но жизненный опыт взял свое. Мозг сработал молниеносно, цепляясь за спасительную логику арестанта.
— А как мне с вами разговаривать, товарищ лейтенант госбезопасности? — я позволил в голосе проскользнуть горькой, колючей обиде. — Мало ли, что вы сейчас в моих действиях усмотрите. Может, найдете состав преступления, диверсанта во мне признаете или в трусости обвините. Какие же мы с вами в таком случае друзья или старые знакомые? Вы при исполнении, я под подозрением.
Ответ выстрелил точно в цель. Особист на секунду замер, обдумывая мои слова, а затем его жесткие черты лица неуловимо смягчились.
— Да уж, друзья из нас сейчас действительно никакие, — глухо произнес он. — А ведь виделись-то всего один раз, когда я списки личной охраны комкору Петровскому доводил по своему ведомству… Какой комкор был! Глыба!
Лейтенант снова поднес к губам алюминиевую кружку и одним махом, словно там был не крепкий чай, а чистый спирт, влил в себя остатки чифиря. Он шумно, со свистом выдохнул через сжатые зубы, только что рукавом не занюхал. Помянул.
— Так, значит, в Старой Рудне еще германца нету? — особист вернулся к реальности, снова превратившись в холодного прагматика.
— Никак нет, не могу знать. Мы до деревни так и не доехали, — четко по-военному отрапортовал я. — Засада была раньше. Но плотные звуки артиллерийского боя и пулеметной трескотни были впереди. Километрах в семи, не больше.
— Понятно… Иди пока, посиди, — лейтенант устало потер переносицу. — Я опергруппу на место уже отправил. Как вернутся, сличим показания, тогда и поговорим детально.
Он небрежно, не глядя, махнул рукой конвоиру, застывшему у дверей. Тот тут же ткнул меня стволом в спину: «На выход!».
Уже через пять минут меня втолкнули в отдельную избу, переоборудованную под временную гауптвахту или камеру предварительного заключения. Окна здесь были наглухо заколочены досками, внутрь пробивались лишь тонкие полоски дневного света, выхватывая танцующую в воздухе пыль. Пахло кислым потом, прелой соломой и животным страхом.
В камере, кроме меня, находились еще трое. Один, совсем молодой боец в изодранной гимнастерке, забился в дальний угол. Он обхватил колени руками, мелко трясся и непрерывно, взахлеб рыдал. Его сломанная психика не выдерживала, и уже через пару минут этот скулеж начал откровенно бить мне по нервам, вызывая глухое раздражение.
Остальные двое держались иначе. Они сидели на лавке вальяжно, с высокомерной, откровенной ленцой. Я стоял у порога, молча оценивая обстановку. Опыт подсказывал не спешить с приветствиями, не желать «вечера в хату». В этой мутной воде первых месяцев войны было совершенно непонятно, с каким именно отребьем — уголовниками, дезертирами или мародерами — меня свела судьба.
Вдруг один из сидящих мужиков небрежно поднялся. Он подошел к рыдающему парню и, лениво размахнувшись, с садистским удовольствием пробил скрученному от страха бойцу тяжелым сапогом по ребрам. Раздался глухой вскрик. При этом он следил за моей реакцией.
— О, командирчик пожаловал, — протянул второй, не вставая с нар. Голос его был хриплым, с издевательской хрипотцой.
Я шагнул вперед, сжимая кулаки.
— Чего бойца бьете? — мой голос прозвучал сухо и угрожающе тихо.
Хотя вопрос хотелось задать особисту. Почему эти, явно же деструктивные элементы, не расстреляны. Немец совсем близко, тут не до судебных процессов.
Тот, что бил, медленно повернулся ко мне. В полумраке блеснули злые, колючие глаза.
— А ты с чего вдруг такие вопросы задаешь, начальник? — ухмыльнулся он, оценивающе скользя по моей форме без ремня. — И от чего сам здесь оказался? Паникер? Трус? Или как вас там еще назвали… грозные победители, которые всю границу просрали и бегут теперь до самой Москвы, поджав хвосты?
Оба борзых сокамерника уставились на меня тяжелым, изучающим взглядом волков, готовящихся попробовать на зуб новую жертву. В воздухе запахло кровью.
Я заставил себя застыть, словно изваяние. Опыт подсказывал: не спеши показывать клыки, не мечи бисер и уж тем более не начинай сейчас пафосно вещать про Родину и Сталина. Во-первых, это бесполезно. Не без оснований эти явные предатели ждут прихода немцев. Не только мрази, но еще идиоты. Но объяснять это я не хотел.
А во-вторых, я хладнокровно рассудил, что смогу выгадать для себя неплохие дивиденды, если позже, на допросе, выложу особисту всё, что эти двое упырей сейчас наболтают в камере. Надо отдать лейтенанту должное: он явно сидел на своем месте, раз вычислил и закрыл этих неприкрытых коллаборантов. Но то, что сразу не расстрелял, это он зря.
— Чего молчишь, командирчик? — с издевкой протянул второй мужик, делая размашистый, угрожающий шаг мне навстречу и недвусмысленно, до хруста костяшек, сжимая тяжелые кулаки.
— А что тут говорить? — я криво усмехнулся, глядя ему прямо в глаза. Но удержаться в роли стороннего наблюдателя до конца не смог. Внутри всё клокотало от ярости на эту мразь, сдающую свою страну. — Разве что... Почему не кричишь, что враг будет разбит, в победа будет за нами? Мы вот ждем... хиленький чекист попался, марать руки не решается. А мне уже по...
Кипел мой разум возмущенный, как пелось в старом гимне.
— Курва, красноперый недобиток, — зло сплюнул под ноги ближайший ко мне здоровяк. — Вы че, реально до сих пор не догоняете, что всё, амба? Что вашей большевистской власти капут пришел? Немцы уже под Москвой, а вы всё талдычите...
