- Но… нас же всё равно все видят! - я непонимающе морщу нос, сообщая чистую правду.
Пока мы идём, прохожие то и дело оборачиваются.
Мне кажется, что моего папу даже сразу все узнают. Его ведь сложно не узнать... он ходит на интервью, даже голографические портреты показываются по многим зонам.
Сейчас же некоторые сначала долго всматриваются, а потом начинают что-то тихо говорить человеку рядом.
Большинство людей здесь одеты совсем иначе, чем жители той зоны, где я живу или где была до этого. Их куртки выглядят изношенными, на некоторых заметны заплатки, ткань на рукавах давно выцвела, а ботинки покрыты таким количеством грязи, что первоначальный цвет определить уже невозможно.
Лица кажутся уставшими, с глубокими морщинами, несмотря на то, что многие ещё совсем не старые. Лишь охрана резко выделяется на их фоне благодаря чистой форме, новой экипировке и уверенным движениям.
Я замечаю женщину, которая быстро опускает глаза, когда встречается взглядом с папой. Мужчина неподалёку снимает кепку. Кто-то просто останавливается и молча смотрит нам вслед.
Мне становится не по себе.
Я незаметно придвигаюсь ближе и в ту же секунду папа сам находит мою ладонь. Его большая тёплая рука мягко и уверенно сжимает мои пальцы.
Не хочу показаться трусихой, но мне хочется как можно быстрее оказаться подальше от всех этих людей. Они кажутся мне... грязными. От них пахнет потом, сыростью и чем-то ещё, чему я даже не могу подобрать название. Некоторые давно не брились, у кого-то волосы слиплись от пыли, у других на лице остаются следы старых шрамов. Мне становится неловко от собственной мысли, но я ничего не могу с собой поделать.
Может быть, именно поэтому папа обычно не берёт меня в подобные места?
Здесь всё совсем не так, как дома. И не как в других нормальных зонах.
До пропускного пункта остается совсем немного, и мне уже не терпится пройти через него, будто от этого что-то изменится.
Откуда-то сбоку появляется человек, который замирает рядом с папой, практически перегораживая нам путь.
Небритый мужчина с впалыми щеками, покрасневшими глазами и грязной курткой, которая когда-то, возможно, была чёрной. Его пальцы покрыты мелкими трещинами, ногти сломаны, а под ними въелась черная грязь. От него пахнет алкоголем и машинным маслом.
Он несколько секунд молча рассматривает папу, а затем его губы искажаются в кривой усмешке.
- Ну надо же… - произносит он громко, так, что на нас начинают оборачиваться окружающие. - Сам Творец пожаловал.
Папа ничего не отвечает, тогда как мужчина делает шаг вперед.
- Знаю я тебя. Кто ж не знает? Один из тех, кто сидит наверху и сочиняет красивые законы, пока мы здесь считаем последние кредиты, - он громко смеется, чем привлекает ещё большее внимание. - Это ведь благодаря вам, тем, кто находится на самой верхушке власти, придумали новые трудовые нормы? Благодаря вам теперь людей можно выжимать до тех пор, пока они сами не свалятся замертво, а потом просто заменить следующими? Весьма удобно устроились.
Я чувствую, как папина ладонь сильнее сжимает мои пальцы. Но это жест не из-за того, что отец злится, а скорее является напоминанием для меня, что он рядом.
- И что ты здесь забыл? - продолжает мужчина уже громче. - Приехал посмотреть, как живут те, чьи судьбы решаешь своими подписями? Или решил лично убедиться, что мы ещё не передохли?
Вокруг становится значительно тише. Люди в очереди начинают прислушиваться.
Я поднимаю голову на папу, лицо которого остаётся совершенно спокойным. Именно это почему-то пугает меня сильнее всего.
Мужчина вдруг замечает меня и взгляд резко меняется, а сам кривится так, будто увидел что-то отвратительное.
- А это… - он почти выплёвывает слова. - Это, значит, и есть отродье Творца? Конечно. Надо же с детства показывать ребёнку, за чей счёт он будет жить. Пусть смотрит. Привыкает. Потом вырастет такой же… будет решать, кому работать до смерти, а кому жрать с золотых тарелок, - следующие его слова адресованы мне. - Такие, как вы, рождаетесь уже с кровью на руках.
Он пугает меня. А ещё мне хочется сказать этому человеку, что он неправ и мой папа хороший. Что он никогда никого не обидит.
Правда, вместо этого, я лишь смотрю на мужчину широко раскрытыми глазами, замечая, как во время каждого слова на его губах собирается слюна, разлетающаяся в стороны, а лицо всё сильнее краснеет от собственной злости.
Я крайне редко вижу, когда лицо папы столь молниеносно меняется.
От привычной мягкости не остается и следа.
- Знаешь, чем отличается глупый человек от умного? Первый убеждён, что громкость заменяет ему правоту, когда второму же достаточно одного факта. К сожалению для тебя, ни одного факта ты сейчас так и не назвал.
В этот самый момент открываются массивные металлические створки пропускного пункта.
- Следить, - бросает отец охране всего одно слово, звучащее как команда.
Четверо вооружённых сотрудников выпрямляются ещё сильнее, одновременно переводя взгляды на собравшихся людей. Никто даже не пытается уточнить, что именно он имеет в виду.
Папа отпускает мою ладонь, делая короткий шаг, и его рука уже молниеносно перехватывает запястье мужчины, выворачивая так, что тот не успевает даже вскрикнуть.
Раздаётся сухой хруст.
Мужчина сгибается почти пополам.
Отец заводит его руку за спину и одним точным рывком опускает на колени прямо на бетон.
Неизвестный пытается подняться, при этом издает звуки, похожие на сдавленный крик, но папина ладонь уже лежит у него на затылке, прижимая голову вниз с такой лёгкостью, что со стороны кажется, будто никакой силы он вообще не прикладывает.
- Обычно, - произносит отец, даже не повысив голоса, - я прохожу мимо людей вроде тебя, потому что прекрасно понимаю: мир всегда будет переполнен теми, кто предпочитает обвинять других вместо того, чтобы хоть раз посмотреть на собственную жизнь и попытаться что-то изменить. Тратить время на каждого подобного бесполезно, но сегодня ты совершил одну ошибку, которую я не собираюсь оставлять без последствий, - его пальцы чуть сильнее вдавливают мужчину в землю, заставляя того болезненно застонать. - Ты решил, что имеешь право открыть грязный рот в сторону моей дочери. И теперь очень внимательно запомни одну вещь. Всё, что касается меня, можешь говорить лично мне. Кричать, оскорблять или ненавидеть. Это твое право. Но если ещё хоть раз я услышу, что кто-то из подобных тебе произнесет хоть одно слово в её сторону… тогда сегодняшний разговор покажется тебе самым приятным воспоминанием в жизни.
Мужчина тяжело дышит, не в силах даже поднять голову.
Я замечаю, как по виску стекает капля пота.
Вокруг становится совсем тихо. Люди, ещё минуту назад наблюдавшие за происходящим почти с любопытством, теперь поспешно делают несколько шагов назад.
Папа медленно поднимает голову, обводя взглядом толпу.
- Для остальных... считайте это уроком. Я приехал сюда без сопровождения и отказался от прямого перемещения вовсе не потому, что обязан кому-то что-либо доказывать. Мне хотелось пройти этот путь так же, как проходит любой другой человек, не превращая собственное появление в представление. Но если кто-то настолько нуждается в напоминании о границах дозволенного… значит, сегодня он его получит.
Никто не шевелится.
Папа берет его за шиворот одежды и заставляет оторвать лицо от земли, поэтому теперь неизвестный остается стоять на коленях, тяжело хватая ртом воздух.
А отец… поворачивается ко мне.
- Дэлия, помнишь, что я говорил тебе про людей, которые сознательно переступают границы?
- Да, - подаю слабый голос.
Если человек однажды решает причинить вред мне или тем, кого я люблю, то он сам делает выбор. Именно с этого момента он перестаёт быть случайностью, становясь угрозой.
Отец некоторое время молчит, продолжая смотреть на меня тем самым взглядом, который всегда означал только одно - сейчас он не просит. Он ждёт.
- Ударь его.
Перевожу взгляд с папы на мужчину, все ещё стоящего перед нами на коленях, затем обратно.
- Но… папа, я…
- Ударь, - теперь слово звучит более жестко, при этом отец не повышает голос и не вкладывает эмоции, тем не менее мне все равно становится не по себе.
Я прекрасно знаю эту его интонацию и взгляд, это уже не тот добрый и милый папочка, который бывает в семидесяти процентах случаев. Это... как он всем известен - Рэстар Денард.
Мне кажется, что вместе со словом "ударь" на плечи ложится что-то огромное, невидимое, отчего становится трудно сделать даже вдох.
Отец никогда не заставлял меня делать то, чего сам не считал правильным.
Никогда.Значит ли то, что он говорит сейчас - действительно правильное решение?
Я ещё раз смотрю на мужчину, понимая, что он злится. Нет. Нет, не так... он ненавидит? Да. Я иногда видела такие взгляды, не только по каким-нибудь программам, но и вживую. Так иногда смотрят люди на родителей Кейна и Андера, даже на самих мальчиков. И вот теперь - на меня.
Так странно.
Почему этот мужчина ненавидит меня? Что я такого сделала?
Я колеблюсь, и папа прекрасно замечает это, наверное, поэтому слышу следующие слова:
- Запомни одну вещь. Слабость сама по себе не является пороком. Но если ты позволяешь человеку причинить боль тебе или тем, кто рядом, только потому, что боишься дать отпор… вот это уже выбор и за него всегда приходится платить.
Пальцы начинают дрожать, когда я их медленно сжимаю в кулак.
- Папа...
- Человек перед тобой сделал свой выбор, Дэлия. Теперь настал твой черед.
Я...
Не могу.
Не могу ли? Или...
Не хочу?
- Дэлия, - уже с нажимом. - Сделай это.
Мужчина одновременно со словами папы усмехается, и почему-то это становится последней каплей.
Я мгновенно выбрасываю руку вперед, в первые миллисекунды вообще ничего не ощущая, когда наношу удар по его лицу. Единственное - слышу глухой звук столкновения костяшек с чужой скулой.
Боль приходит запоздалой вспышкой, но я подавляю порыв - вскрикнуть.
Мужчина коротко выдыхает, его голова совсем немного дёргается в сторону.
Я же ошеломленно смотрю на собственный кулак.
Неужели это действительно сделала я?
Костяшки уже начинают краснеть.
Оказывается… бить людей больно не только тому, кого ударили.
Я медленно разжимаю пальцы, чувствуя неприятное покалывание, и неожиданно ловлю себя на мысли, что Кейн сейчас наверняка долго ворчал бы, что я неправильно сжала кулак перед ударом. А Андер бы улыбнулся.
Папа протягивает мне руку, отпуская уже того мужчину, и я вкладываю свою ладонь в его. Только не ту, которой ударила.
Мы проходим через пропускной пункт, и я оборачиваюсь, больше не видя лица того мужчины, так как он продолжает стоять на коленях, зато вижу остальных людей. Их... неприязнь в совокупности со страхом.
Мы минуем тяжёлые металлические ворота, однако внутрь самого здания пока не заходим.
Оказывается, тут находится ещё одна огромная территория, больше напоминающая закрытую площадь, со всех сторон окружённую высоким бетоном и несколькими рядами наблюдательных вышек.
Повсюду ходят люди. Одни торопятся, прижимая к груди папки с документами. Другие стоят небольшими группами и что-то обсуждают. Между ними размеренно передвигаются вооружённые охранники, внимательно наблюдая за происходящим. И тут в небе тоже летают камеры.
Но все это меркнет на фоне бетонных столбов, расположенных практически посередине, которые выбиваются из общей картины. Они частично разрушены и смотрятся здесь неуместно или, наоборот, так, будто появились ещё задолго до самого здания и всего остального.
Между самими столбами в нескольких футах над землей висит человек. Руки разведены в стороны и подняты выше плеч, удерживаемые толстыми цепями, глубоко впивающимися в запястья. Ноги тоже соединены тяжёлым железом между собой. Голова бессильно опущена на грудь, а длинные тёмные волосы почти полностью закрывают лицо, позволяя увидеть лишь бледные, потрескавшиеся губы.
Он совсем худой. Отсюда заметно, как отчётливо проступают рёбра. На нём только рваные темные штаны. Вся грудь покрыта старыми и свежими полосами, кровоподтёками и длинными рубцами, некоторые из которых ещё выглядят влажными.
Я не понимаю… он жив? Или…
Люди проходят мимо него так, словно ничего необычного перед ними нет.
Никто не останавливается.
Какая-то женщина проходит буквально в нескольких шагах, даже не поворачивая головы. Следом двое мужчин продолжают обсуждать бумаги, совершенно не обращая внимания на человека, висящего на цепях.
Его не видят?
Я никогда прежде не видела подобного. Ни в Резидиуме, ни в других зонах, где была.
- Пап...? - сильнее сжимаю его пальцы.
Отец сразу понимает, на что именно я смотрю. Прослеживает направление моего взгляда и кривит губы от раздражения.
- Здесь очень любят подобные… представления, - произносит негромко, и мне кажется, что последние слова предназначаются скорее самому себе. - Семнадцатая зона живет еще частично прошлым, когда такое было отчасти популярно и у других зон. Они полагают, что публичное унижение работает лучше любого закона.
Я снова перевожу взгляд на прикованного парня. Не пойму, поднимается ли его грудь или нет?
- Кто это...? - тихо спрашиваю я. - Почему он… висит?
