- Кейн…
Шаг к нему.
Протягиваю руку.
Ещё немного... совсем немного.
Мне нужно лишь коснуться его ладони, почувствовать тепло, убедиться!
Мои пальцы почти касаются его. Расстояние между нами становится меньше пары дюймов.
И именно в этот момент по его безымянному пальцу проходит едва заметная трещина.
Нет… Только не…
Она стремительно ползёт вверх, сначала к кисти, запястью, достигая предплечья.
- Нет… - шепот вырывается почти беззвучным звуком.
Старший Морроу все так же спокойно продолжает смотреть мне в глаза, как и до этого. На его лице нет ни капли страха, ни удивления. Ничего.
Трещины уже пересекают шею, щеки и лоб. Всё лицо буквально покрывается ими.
Я срываюсь вперёд, чтобы попытаться схватить, спасти и удержать.
- Нет!!!
Раздаётся тот самый сухой звук, и Кейн рассыпается у меня перед глазами. Тысячи серебристых осколков подхватывает ветер, некоторые пролетают сквозь мои пальцы, которые я инстинктивно пытаюсь удержать.
Я резко оборачиваюсь.
- Андер!
На миг мне кажется, что младший Морроу понимает, что происходит, так как его губы шевелятся, но я не могу разобрать слова.
Первая трещина проходит через его висок. Вторая. Третья.
Щелк.
Андера больше нет.
Каждый вдох причиняет почти физическую боль, словно лёгкие внезапно разучились работать, а сердце продолжает отчаянно колотиться, отказываясь принять то, что только что произошло.
Я продолжаю смотреть на то место, где ещё секунду назад стоял Андер, не двигаясь и не позволяя себе даже пошевелиться, потому что внутри появляется совершенно иррациональная мысль: если останусь неподвижной, то, возможно, всё вернётся назад. Возможно, ветер принесёт осколки обратно или они вновь соберутся воедино. Сначала руки, потом лица, глаза, и Кейн снова посмотрит на меня так же внимательно, как смотрел всё это время, а Андер привычно закатит глаза и отпустит какую-нибудь язвительную фразу.
Проходит одна секунда. Вторая. Третья. Но вокруг ничего не меняется.
Где-то над головой снова грохочет гром. Такой громкий, что земля под ногами едва заметно вздрагивает.
Я резко поворачиваюсь вокруг собственной оси, почти с отчаянием всматриваясь в пустые ряды кресел, в дорожку, ведущую к алтарю, в шатёр, в котором ещё несколько минут назад стояла вместе с папой, но везде нахожу только пустоту.
Никого.
Даже птицы исчезли, а море, которое ещё недавно шумело совсем рядом, теперь кажется мёртвым.
Осталась только я. Совсем одна.
Оставляю ли я попытку хоть за что-нибудь зацепиться? Нет.
Мои глаза останавливаются на собственной правой руке, по которой в этот момент проходит тонкая белёсая линия, пересекающая тыльную сторону ладони.
Я поднимаю руку ближе к лицу.
Трещина становится длиннее. Она медленно ползёт к пальцам. За ней моментально возникает множество других, и все они расходятся в стороны, переплетаются между собой, захватывая кожу, превращая мою руку в хрупкую фарфоровую фигурку, которую вот-вот уронят на каменный пол.
- Нет… - голос срывается почти сразу.
Я начинаю лихорадочно тереть ладонь другой рукой, будто это можно стереть.
- Нет… нет… пожалуйста…
Трещины не исчезают.
Я уже чувствуюих. То, что намного хуже физической боли. Ощущение того, как собственное тело перестаёт быть единым целым, как оно медленно перестаёт принадлежать мне.
По коже проходит тихий сухой треск. С ужасом замечаю, как кончик указательного пальца покрывается мелкими трещинами, после чего… исчезает.
Из груди вырывается надломленный крик.
Я хватаюсь за собственную руку, сжимаю её так сильно, что ногти впиваются в кожу, однако удержать уже ничего невозможно.
Разрушается не только ладонь.
Разрушаюсь я сама.
***
- ... проснись, - наверное, я дергаюсь, поэтому меня удерживает от падения ладонь папы.
Я шумно дышу, понимая, что мы уже остановились возле нужного места.
- Опять гроза приснилась? - спрашивает папочка, и я закусываю губу, отрицательно качая головой.
Не хочу, чтобы он считал меня слабой и трусливой. Я и так напросилась на эту поездку с ним, боясь, что он оставит меня дома с мамой.
Отец наклоняется и касается пальцами района груди.
- Я слышу, как сильно бьется твое сердце, Дэлия.
- И что? - я спешу отстраниться и складываю руки на груди. - Это просто... просто так.
Папа качает головой на данное высказывание, но ничего не говорит, выходя следом из автомобиля и помогая выйти мне.
Мне уже семь, а он все ещё считает меня... как кто-то говорил - несамостоятельной.
Мы сначала переместились в семнадцатую зону, а после доехали на машине до очень большого здания. Оно кажется совсем не похожим на те, которые есть в Резидиуме, то есть там, где я живу. И на здания в других зонах тоже, какое-то более... мрачное. Как из страшной сказки.
Здесь нет стеклянных фасадов, блестящих металлических конструкций или широких балконов с зеленью. Передо мной возвышается одна сплошная серая громада, похожая на гигантскую бетонную коробку, которую кто-то просто поставил посреди земли.
Над самой крышей медленно перекатываются почти чёрные тучи, кажущиеся такими тяжёлыми, что вот-вот рухнут вниз вместе с дождём.
Папа говорил, что в семнадцатой зоне, когда мы прибудем, может начаться дождь.
Сверкает молния, а затем раздается раскат грома, из-за чего по коже пробегают мурашки.
Мне всегда казалось, что гроза похожа на живое существо. Она сначала долго наблюдает, потом начинает предупреждать и только после этого приходит.
Перед главным входом растянута широкая зона досмотра.
Высокий металлический забор окружает всё здание, оставляя лишь один проход, где стоят турникеты, рамки сканеров и несколько вооружённых охранников в тёмно-серой форме с эмблемами семнадцатой зоны на рукавах. На груди у каждого закреплено оружие, а на поясах висят электрошокеры и ещё какие-то приборы, назначения которых я не знаю. Они внимательно следят за каждым человеком, который проходит внутрь, почти никому не улыбаясь.
- Нам придётся пройти через досмотр, - говорит папа, закрывая дверь машины. - Только потом сможем войти.
Я молча киваю, продолжая рассматривать длинную очередь.
Людей здесь очень много.
В этом месте находятся консорциумы семнадцатой зоны, как объяснял папа, то они занимаются распределением ресурсов, промышленностью, транспортом, снабжением и ещё десятками других вопросов, которые должны решаться каждый день. Иногда представителей некоторых зон вызывают сюда для обсуждения общих проектов или ещё чего-то. Сегодня как раз один из таких дней.
Когда папа все это рассказывал в первый раз, то я понимала далеко не все. Потом приходилось переспрашивать, например, значение того же слова "консорциумы".
- Пап…
- М?
- А почему мы сразу сюда не переместились? У тебя же есть кольцо.
- Потому что иногда лучше не привлекать к себе лишнего внимания, Дэлия.
- Но… нас же всё равно все видят! - я непонимающе морщу нос, сообщая чистую правду.
Пока мы идём, прохожие то и дело оборачиваются.
Мне кажется, что моего папу даже сразу все узнают. Его ведь сложно не узнать... он ходит на интервью, даже голографические портреты показываются по многим зонам.
Сейчас же некоторые сначала долго всматриваются, а потом начинают что-то тихо говорить человеку рядом.
Большинство людей здесь одеты совсем иначе, чем жители той зоны, где я живу или где была до этого. Их куртки выглядят изношенными, на некоторых заметны заплатки, ткань на рукавах давно выцвела, а ботинки покрыты таким количеством грязи, что первоначальный цвет определить уже невозможно.
Лица кажутся уставшими, с глубокими морщинами, несмотря на то, что многие ещё совсем не старые. Лишь охрана резко выделяется на их фоне благодаря чистой форме, новой экипировке и уверенным движениям.
Я замечаю женщину, которая быстро опускает глаза, когда встречается взглядом с папой. Мужчина неподалёку снимает кепку. Кто-то просто останавливается и молча смотрит нам вслед.
Мне становится не по себе.
Я незаметно придвигаюсь ближе и в ту же секунду папа сам находит мою ладонь. Его большая тёплая рука мягко и уверенно сжимает мои пальцы.
Не хочу показаться трусихой, но мне хочется как можно быстрее оказаться подальше от всех этих людей. Они кажутся мне... грязными. От них пахнет потом, сыростью и чем-то ещё, чему я даже не могу подобрать название. Некоторые давно не брились, у кого-то волосы слиплись от пыли, у других на лице остаются следы старых шрамов. Мне становится неловко от собственной мысли, но я ничего не могу с собой поделать.
Может быть, именно поэтому папа обычно не берёт меня в подобные места?
Здесь всё совсем не так, как дома. И не как в других нормальных зонах.
До пропускного пункта остается совсем немного, и мне уже не терпится пройти через него, будто от этого что-то изменится.
Откуда-то сбоку появляется человек, который замирает рядом с папой, практически перегораживая нам путь.
Небритый мужчина с впалыми щеками, покрасневшими глазами и грязной курткой, которая когда-то, возможно, была чёрной. Его пальцы покрыты мелкими трещинами, ногти сломаны, а под ними въелась черная грязь. От него пахнет алкоголем и машинным маслом.
Он несколько секунд молча рассматривает папу, а затем его губы искажаются в кривой усмешке.
- Ну надо же… - произносит он громко, так, что на нас начинают оборачиваться окружающие. - Сам Творец пожаловал.
Папа ничего не отвечает, тогда как мужчина делает шаг вперед.
- Знаю я тебя. Кто ж не знает? Один из тех, кто сидит наверху и сочиняет красивые законы, пока мы здесь считаем последние кредиты, - он громко смеется, чем привлекает ещё большее внимание. - Это ведь благодаря вам, тем, кто находится на самой верхушке власти, придумали новые трудовые нормы? Благодаря вам теперь людей можно выжимать до тех пор, пока они сами не свалятся замертво, а потом просто заменить следующими? Весьма удобно устроились.
Я чувствую, как папина ладонь сильнее сжимает мои пальцы. Но это жест не из-за того, что отец злится, а скорее является напоминанием для меня, что он рядом.
- И что ты здесь забыл? - продолжает мужчина уже громче. - Приехал посмотреть, как живут те, чьи судьбы решаешь своими подписями? Или решил лично убедиться, что мы ещё не передохли?
Вокруг становится значительно тише. Люди в очереди начинают прислушиваться.
Я поднимаю голову на папу, лицо которого остаётся совершенно спокойным. Именно это почему-то пугает меня сильнее всего.
Мужчина вдруг замечает меня и взгляд резко меняется, а сам кривится так, будто увидел что-то отвратительное.
- А это… - он почти выплёвывает слова. - Это, значит, и есть отродье Творца? Конечно. Надо же с детства показывать ребёнку, за чей счёт он будет жить. Пусть смотрит. Привыкает. Потом вырастет такой же… будет решать, кому работать до смерти, а кому жрать с золотых тарелок, - следующие его слова адресованы мне. - Такие, как вы, рождаетесь уже с кровью на руках.
Он пугает меня. А ещё мне хочется сказать этому человеку, что он неправ и мой папа хороший. Что он никогда никого не обидит.
Правда, вместо этого, я лишь смотрю на мужчину широко раскрытыми глазами, замечая, как во время каждого слова на его губах собирается слюна, разлетающаяся в стороны, а лицо всё сильнее краснеет от собственной злости.
Я крайне редко вижу, когда лицо папы столь молниеносно меняется.
От привычной мягкости не остается и следа.
- Знаешь, чем отличается глупый человек от умного? Первый убеждён, что громкость заменяет ему правоту, когда второму же достаточно одного факта. К сожалению для тебя, ни одного факта ты сейчас так и не назвал.
