Глава 5
Прошла неделя.
За семь дней Тимофей Николаев превратился из тяжелого реанимационного пациента в головную боль всего хирургического отделения.
Температура упала до нормы на четвертый день. На пятый он начал вставать, уже с моего разрешения, аккуратно, с опорой. На шестой прошел по коридору до поста медсестры и обратно. На седьмой я застала его у окна в конце коридора: стоял, смотрел на улицу, заложив руки за спину, широкий и неуместно живой среди больничной бледности.
Не окликнула его тогда. Просто прошла мимо, сделав вид, что читаю карту в руках.
Утро восьмого дня началось штатно. Обход, перевязки, разбор с дежурной сменой. Я шла по коридору с историями болезней под мышкой, на ходу дочитывая анализы Николаева – показатели были хорошими, даже лучше, чем я рассчитывала. Его организм восстанавливался с той же упрямой методичностью, с которой он вообще делал все.
У поста медсестры стоял Вершинин.
Лейтенант явно пришел не по делу. Он опирался локтем о стойку и что-то рассказывал Оле, которая вежливо улыбалась, но то и дело поглядывала в мою сторону с выражением легкого облегчения.
Когда Вершинин услышал мои шаги, он обернулся и просиял с той скоростью, которая бывает только у очень молодых людей, еще не научившихся скрывать намерения.
– Марина Васильевна! Как раз хотел зайти к вам. У меня тут пациент с послеоперационными болями, хотел проконсультироваться.
– Запись через ординаторскую, Вершинин. Оля запишет.
– Да я на две минуты, честно.
Он пошел следом, и я уже почти дошла до своего кабинета, когда боковым зрением поймала движение. Дверь третьей палаты была открыта. Тимофей стоял в проеме, опираясь плечом о косяк.
Камуфляжная футболка, спортивные штаны, ему вчера наконец принесли вещи. Руки скрещены на груди, на лице было то самое выражение, которое я уже научилась читать: спокойное, холодное, оценивающее.
Он смотрел на Вершинина.
Лейтенант что-то говорил мне про болевой синдром, но я уже слушала вполуха, потому что атмосфера в коридоре изменилась. Оля за своей стойкой притихла и сделала вид, что очень занята бумагами, а вот Вершинин еще не понял, что происходит.
– Николаев, – сказала, не поворачиваясь к нему, – вам нельзя стоять дольше десяти минут. Идите лягте.
– Я стою шесть, – ответил он. Голос был ровным, но в нем было что-то, что заставило Вершинина наконец оглянуться.
Молодой лейтенант увидел Тимофея и ощутимо сбился с мысли.
– Так вот, – продолжил Николаев, не двигаясь с места, – молодой человек пришел консультироваться или просто ходит за доктором Масловой по коридорам?
Вершинин покраснел. Оля уронила ручку и не стала поднимать. Я развернулась.
– Тимофей Александрович. В палату.
– Я серьезно спрашиваю, – он посмотрел на меня. Не с иронией. Без всякой иронии. – У него что-то болит или он просто решил, что в рабочее время у заведующей есть время на его личные вопросы?
– Это мое рабочее время, и я сама решаю, как его использовать, – сказала спокойно, хотя внутри уже поднималось то острое, горячее раздражение, с которым этот человек умел обращаться виртуозно. – Идите в палату.
– Мне там скучно.
– Это госпиталь, а не санаторий.
Вершинин сделал попытку ретироваться:
– Марина Васильевна, я зайду позже...
– Нет, – сказала. – Останьтесь, я вас приму. – Потом повернулась к Тимофею: – А вы идите и ложитесь, прямо сейчас.
Он смотрел на меня несколько секунд. Потом медленно отлепился от косяка, развернулся и вошел в палату. Дверь не хлопнул, просто закрыл. Это почему-то было хуже, чем если бы хлопнул.
Я приняла Вершинина быстро, дала рекомендации и выпроводила. После этого постояла у своего стола, глядя в окно. За окном шелестели тополя, по двору шел какой-то офицер с папкой. Все было нормально, все было штатно.
Взяла карту Николаева и пошла в третью палату. Он лежал, смотрел в потолок когда я вошла, не повернул головы.
– Вы понимаете, что только что позволили себе совершенно лишнее? – сказала, закрыв дверь.
– Я задал вопрос.
– Вы были грубы на глазах у персонала.
– Я был точен. Это разные вещи.
Присела на стул у кровати и открыла карту. Руки были спокойными, я умею держать руки спокойными даже когда внутри все иначе.
– Николаев. Я понимаю, что вам скучно. Понимаю, что восемь дней в четырех стенах для человека вашего склада это почти невыносимо. Но то, что вы делаете, это не ваше дело. Вершинин – мой коллега. Что он говорит мне и как – не ваша территория.
Молчание.
– Он смотрит на тебя как на женщину, а не как на коллегу, – произнес Тимофей наконец. Голос стал тише, но не мягче. – Ты это прекрасно знаешь.
– И что с того?
Он повернул голову, посмотрел на меня. В этом взгляде не было ничего похожего на смущение.
– Он тебе не подходит. Ему двадцать пять, от силы двадцать шесть. Он еще не знает, что такое настоящая жизнь.
– А вы, значит, знаете, кто мне подходит?
– Нет. Но вижу, кто не подходит.
Закрыла карту.
– Тимофей Александрович, – в голосе, кажется, было все, что я думала прямо сейчас: усталость, раздражение и что-то еще, чему я не собиралась давать имя. – Вы пациент. Я ваш лечащий врач. Это единственные роли, которые существуют между нами в этих стенах. Моя личная жизнь, мои коллеги, мои отношения с ними – все это находится за пределами вашей компетенции. Полностью и окончательно. Вы меня понимаете?
Он смотрел. Долго.
– Понимаю, – сказал наконец.
– Хорошо.
Я встала, дошла до двери.
– Марина.
Не «Маслова». Не «Пышка». Просто – Марина. Впервые.
Остановилась, но не обернулась.
– Мне не скучно, – сказал он тихо. – Я не поэтому.
Вышла, дверь закрылась за мной без звука.
В коридоре Оля деликатно смотрела в другую сторону. Я прошла мимо поста, свернула в ординаторскую, налила себе кофе, который не собиралась пить, и встала у окна.
Мне не поэтому.
Прокрутила эти слова несколько раз так же, как прокручивают фразу на иностранном языке, пытаясь поймать точный смысл. Он имел в виду то, что я думаю? Или я уже начала слышать в его словах то, что хочу услышать?
Вот оно. Вот то самое, чего я так боялась.
Я поняла это стоя у окна с нетронутым кофе в руках: я думаю о нем слишком часто. Не как о пациенте с хорошей динамикой и сложным характером. Как о человеке, чей голос я узнаю еще в коридоре. Чью температуру помню без карты. О ком думаю первым делом, приходя на смену, и последним – уходя.
Это было не просто лишним. Это было опасным. Поставила кофе на подоконник и взяла следующую карту. Работа. Только работа.
Но имя – просто Марина, без отчества, без фамилии, тихо и как-то очень по-своему – уже стояло где-то внутри. И молчало там, как стоит что-то тяжелое и настоящее, что нельзя просто убрать с дороги.
Глава 6
Новенькую медсестру привели в отделение в понедельник утром.
Я стояла у поста и разбирала результаты анализов, когда в конце коридора появилась старшая медсестра Валентина Ивановна с молодой девушкой в новом, еще не помятом халате. Я подняла взгляд на секунду и снова опустила его в бумаги.
Секунды хватило, чтобы все понять.
Лет двадцать три, не больше. Высокая, тонкая, с той легкой уверенной осанкой, которая бывает у людей, привыкших, что на них смотрят. Светлые волосы забраны по регламенту, но так аккуратно, что прическа выглядела почти как с фотосессии. Халат сидел так, словно был сшит на заказ. Большие глаза с длинными ресницами осматривали отделение с нескрываемым любопытством.
– Марина Васильевна, – сказала Валентина Ивановна, подойдя к посту, – познакомьтесь. Семенова Алина Дмитриевна, из второго хирургического перевелась. Опыт год и три месяца, характеристика хорошая.
– М
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/book/raznoe/doktor-pyshka-dlia-geroia-74378048/?lfrom=174836202&ffile=1) на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
