— О том, что они когда-нибудь будут.
— Тобиас, послушайте меня, — начала она и села на бревно. — У нас с вами договор. Восьмая доля с алхимической поставки, пока долг не покроется вдвое. Мы его составляли три недели назад, вы его подписывали, и я его перечитывала при вас одиннадцать минут.
— Я это прекрасно помню.
— Так вот в том договоре ни слова нет про приезды, — напомнила Илария и разгладила подол. - Потому что приезды я вписывать не стала.
Я сел рядом.
— А почему вы их не вписали?
— Потому что я тогда решила, что это будет три-четыре раза, — объяснила она, глядя в сторону. — А не через день.
Мы помолчали.
— Илария, вот именно поэтому я и предлагаю.
— А я вам отказываю, — отрезала она.
— Да почему же вы отказываете?! — не выдержал я.
— Потому что если вы мне начнёте платить за приезды, — принялась объяснять Илария тен Овеск, повернувшись ко мне всем корпусом. — То я перестану быть человеком, который сюда ездит, и стану человеком, которого сюда вызывают. И тогда через полгода вы начнёте думать, звать меня или обойдётся, потому что пять серебряков. И иногда будете решать, что может обойдётся. А не обойдется! Я вас в этом уверяю!
Я открыл рот и понял, что она права, и что я именно так бы и делал, потому что я считал всё.
Я поднялся с бревна.
— Это самый неприятный аргумент, какой мне приводили за месяц.
— Я знаю, что неприятный, — согласилась Илария, забирая сумку. — Я его два дня формулировала. Я, между прочим, знала, что вы это предложите.
* * *
Мавра пришла на шум и встала рядом.
Смотрела долго, вытирая руки о передник, хотя руки у неё были сухие.
— Надо же, как она пошла, — выдохнула Мавра, задрав голову.
— Пошла как миленькая.
— Мальчик мой, а теперь объясни мне, дураку, одну вещь, — попросила она, вытирая сухие руки о передник.
— Что тебе объяснить?
— Камень-то у вас не загорелся, — заметила Мавра.
Я обернулся.
Она смотрела не на птицу. Она смотрела в сторону прогалины, за деревья, туда, где стояло одиннадцать камней и светились два.
— Ты ж мне сам говорил, что зверь — это якорь, — напомнила Мавра, поворачиваясь в сторону прогалины. - Что вид живой — тропа горит. Она вон летает. А камень?
— Она у нас одна такая.
Я наконец опустил голову.
— И что с того, что одна? — не поняла Мавра.
— То, что вид — это не одна особь. Вид — это те, кто даёт потомство. Она может летать сколько угодно. Пары нет.
Мавра пожевала губами.
— А где пара?
Я кивнул в сторону прогалины.
— Пара её вон там. За её камнем, в её мире.
— Так сходи.
— Мавра, камень погас.
— И что с того, что погас? — не поняла она.
— А через погасший камень не ходят. В этом весь смысл. Тропа гаснет насовсем.
Мавра подумала.
— Дурость это какая-то, — заключила она наконец и поправила шаль. — Чтоб зажечь, надо зверя привести. Чтоб зверя привести, надо чтоб горело. Это ж как с работой: чтоб взяли, нужен опыт, чтоб опыт, нужно чтоб взяли.
— Примерно так.
— Ну и кто это придумал?
— Понятия не имею кто.
— А ты пойди да спроси, — посоветовала Мавра и двинулась к дому. — У кого следует.
И ушла в дом.
* * *
Кеша лежал у стены и смотрел на птицу.
Он лежал так уже минут двадцать, не двигаясь, и когда я подошёл, даже не сделал вид, что занят чем-то другим.
Одиннадцать кругов,— обронил он, не поворачивая головы.
— Ты считал?
Я всё считаю. Это профессиональное.
Я сел рядом на землю. Птица наверху пошла на двенадцатый и начала снижаться — устала.
— Ксаверий.
Не начинай.
— Погасшая тропа. Открыть её можно?
Дракон долго молчал.
Птица села — плохо, на брюхо, проехалась по соломе, — и завозилась, устраиваясь. С другого конца двора к ней уже бежал Пим.
Скажи мне, Реннел, — произнёс наконец Кеша. — Ты за девять дней ни разу не спросил, почему пошлина называется пошлиной.
— В смысле?
В прямом. Пошлина. Плата за проход. Ты решил, что её платят тебе, потому что земля твоя, и на этом успокоился,— он повернул башку. — А платят ей, не тебе. Тебе достаётся доля. Основное уходит в тропу.
— Тропа берёт деньги?
Тропа берёт отданное, — поправил дракон. — Это разные вещи, и разницу ты поймёшь позже, потому что сейчас не для тебя это слишком сложно.
— Ксаверий.
Что?
— Погасшую тропу можно открыть?
Он смотрел на меня жёлтым глазом, и я впервые за девять дней не мог понять, что у него в морде.
Один раз, — уступил он после долгого молчания. — В одну сторону и обратно. Дорого.
— Насколько дорого?
Настолько,— отчеканил Ксаверий Аргентум Третий из Кладки Пепельных Гор. — Что я предпочту, чтобы ты сначала съездил в город и попробовал занять денег как нормальный человек.
Он поднялся и пошёл к оранжерее.
И, Реннел. В городе тебя будут ждать.
— И кто же меня там ждёт? — насторожился я.
Тот, кто выкупил твою закладную,— отозвался дракон, не оборачиваясь.— У тебя летает кисейница. Это видели из-за ограды. Такие новости ходят быстрее тебя.
Глава 5
Собирались два дня, и за эти два дня я узнал про своё хозяйство больше, чем за предыдущие две недели.
Потому что одно дело — читать в приходной книге строку «поставка алхимическим домам, тридцать восемь золотых», и совсем другое — пойти на склад и посмотреть, что там, собственно, лежит.
Склад был в северном крыле, в двух комнатах с окнами на глухую стену. Ключ висел на гвозде в кухне, у всех на виду, и это уже говорило о многом.
Я открыл. Постоял в дверях, а затем произнёс слово, которого баронам говорить не положено.
— Чего вы там увидели? — забеспокоился Пим у меня за спиной.
— Ничего хорошего. Неси лампу.
* * *
Там было сырьё. Много. Мешки, короба, связки, подвешенные к балке пучки. Собирали годами — сбрасывала чешую Гортензия, линяли мунлики, перья, лез из шкуры пеплогрив.
Всё это лежало вперемешку, в холщовых мешках, и мешки стояли под окном.
Я поднял лампу выше.
— Пим, кто всё это складывал?
— Не знаю я, всегда так лежало, — отозвался он, вертя головой.
— А «всегда» — это сколько лет?
— Да сколько себя помню, — ответил Пим, немного подумав.
Я развязал ближайший мешок.
Мунличий подшёрсток. Тот самый, который светится. Фунтов семь, и стоит он, судя по книге, четыре серебряка за фунт, потому что из него алхимики тянут светящуюся нить и делают дорогие лампы, которые не гаснут.
Я вынул горсть и поднёс к лампе.
Серый.
Не бледно-зелёный, не с отливом. Просто серый, как из-под старого кота.
Я растёр горсть между пальцами.
— Он весь выгорел.
— В каком смысле выгорел? — не понял Пим и подошёл ближе.
— Эта штука светится потому, что в ней есть вещество, которое разрушается на свету. Медленно, но разрушается. Держать надо в темноте, в закрытом коробе. А оно у вас три года лежало под окном.
Пим посмотрел на мешок. Потом на окно. Потом на меня.
— Это я его туда поставил, — выговорил он тихо и опустил лампу.
