Наследство с когтями
Тайниковский Тайниковский
Реннельское урочище #1
Зоолог Артём Волошин умер, думая о накладной на кормовые смеси, и очнулся в теле молодого барона.
Наследство: заповедник магических зверей, четыреста тридцать два золотых долга и двести восемьдесят шесть медяков в кармане. Плюс дракон, который размеры которого зависят от золота.
А еще, через пару месяцев приедет королевский аудитор и пересчитает виды, что есть в урочище. Их должно быть шесть.
Их четыре.
Тайниковский
Наследство с когтями
Глава 1
У меня было двести восемьдесят шесть медяков, четыре серебряка и одна пуговица, которую я по ошибке два раза записал в разные графы.
Пуговицу я вычеркнул. Осталось двести восемьдесят шесть и четыре.
Свеча догорела где-то к четырём утра, я зажёг новую от огарка и обнаружил, что это последняя целая в ящике. Дальше шли обломки. Их я тоже пересчитал и записал: «свечные концы, семнадцать штук, годны». Потому что если ты начал опись, ты её доводишь. Иначе это не опись, а истерика с чернильницей.
Кабинет не топили с зимы. Я сидел в двух рубахах, поверх — стёганый жилет покойного, поверх жнего — плед, который на четвёртом часу перестал греть и начал просто мешать. Пальцы держали перо плохо. Почерк выходил чужой — не мой и не его, а какой-то третий.
Вот это, кстати, было самое паршивое во всей истории.
Не то, что я умер. К этому я как-то очень быстро притерпелся, будто узнал новость про дальнего родственника. И даже не то, что вместо меня теперь двадцатиоднолетний парень с породистым носом и запястьями, которые я мог обхватить одной рукой. А то, что руки помнили не мои движения. Я тянулся за пером — и рука тянулась чуть иначе, чуть красивее, с оттяжкой, как учили. Я вставал — и спина сама выпрямлялась, если в комнате был кто-то посторонний.
Тело было хорошо воспитано. Мне это было незнакомо и неприятно.
* * *
Умер я в среду.
Шёл дождь, я перебегал улицу к остановке, потому что опаздывал на приёмку кормовых смесей, и в голове у меня была накладная. Восемьсот килограммов, два поддона, и я точно знал, что мне опять привезут не ту фракцию, и опять придётся звонить и слушать про «ну это же практически то же самое».
Про то, что было дальше, я помню только звук. Не удар — визг тормозов по мокрому.
И следующее, что я осознавал ясно, — это как я сижу в кресле с высокой спинкой, а передо мной на столе лежат бумаги, и я их читаю. И что самое странное — понимаю. И мне становится так плохо, как за все восемь лет в питомнике не было.
Тобиас дан Реннел, между прочим, тоже умер над этими бумагами. Трое суток просидел, потом слёг с горячкой и через четыре дня отошёл. Ему был двадцать один год. Я в двадцать один заваливал зачёт по гистологии и считал, что у меня трудный период.
Слушайте, у парня в двадцать один год было четыреста тридцать золотых долга и никого живого во всём роду.
Я бы тоже слёг.
* * *
— Мальчик мой, ты бы поел.
Дверь открылась без стука. Её просто толкнули плечом. Я даже не поднял головы,ибо за трое суток уже привык.
Мавра остановилась на пороге и вытерла руки о передник.
— Ты третью ночь над бумагами горбишься. Ты чего вообще там делаешь?
— Считаю, что у меня осталось.
Мавра подошла ближе и заглянула мне через плечо.
— Третью ночь считаешь. Насчитал чего-нибудь путного?
— Насчитал.
Я придвинул к ней четвёртый лист, где было две строки.
Она поставила на край стола миску, накрытую тряпицей, и сдвинула ею мои бумаги. Не спрашивая, просто сдвинула.
Ей было под семьдесят, она была ростом мне по грудь, широкая и твёрдая, как комод, и двигалась по дому так, будто дом принадлежал ей, а я тут снимаю комнату и должен вести себя тихо.
Вообще-то она была права.
Она стянула тряпицу. Каша. Из чего, я предпочитал не уточнять, потому что уточнял позавчера и потом полдня об этом думал.
— Ешь, пока горячее.
— Я не хочу есть, Мавра.
Я отодвинул миску на ладонь.
— Я не спрашивала, хочешь ты или нет.
Она придвинула миску обратно, на прежнее место.
— Господин барон изволят третьи сутки не жрамши. Что я твоей матери на том свете скажу?
— Скажешь, что она была должна четыреста тридцать золотых.
Я всё-таки взял ложку.
Мавра посмотрела на меня.
Знаете, у меня в питомнике была заведующая ветблоком, Тамара Львовна. Тридцать один год стажа. Она умела так посмотреть, что взрослые мужики начинали объяснять, почему у них не заполнен журнал.
Мавра смотрела примерно так же, только с восьмидесятилетним запасом.
— Ты не хами, тебе не идёт. Тобиас хамить не умел, у него уши краснели.
Она отошла к печи и потрогала её ладонью.
Уши, кстати, действительно краснели. Тело сдавало меня с потрохами.
Я отодвинул чернильницу, чтобы освободить ей край стола.
— Мавра, сядь на минуту.
Она не села. Печь была холодная, само собой, и Мавра осталась стоять возле неё, спиной ко мне.
— Я хочу понять одну вещь, — заговорил я ей в спину, разглядывая её прямые плечи. — Ты последняя. Кухарка ушла в марте, конюх в апреле, прачки не было с позапрошлого года. Тебе не платили одиннадцать месяцев. Почему ты здесь?
Молчание.
— Мне идти некуда, вот и весь ответ, — уронила она наконец, всё так же не оборачиваясь. Ровно, без выражения, как называют вес поклажи. — У меня внук. Ему четырнадцать. Куда я с ним пойду, кто нас возьмёт? В городе с внуком не берут, там своих девок хватает. Так что ты, господин барон, не воображай. Я не из любви к твоему роду тут сижу. Я тут, потому что мне сесть больше негде.
Я положил ложку.
— Спасибо тебе.
Она обернулась.
— За что это спасибо? — не поняла Мавра, сдвинув брови.
— За то, что не соврала мне сейчас.
Мавра пожевала губами. Явно хотела ответить что-то ядовитое, но не подобрала.
— Каша стынет, — буркнула она и вышла, притворив за собой дверь плотнее, чем нужно.
Каша была, если честно, неплохая.
* * *
К шести я закончил.
Разложил перед собой четыре листа и посмотрел на них, как смотрят на рентген, на котором уже все понятно.
Лист первый. Имущество. Дом на девятнадцать комнат, из них отапливаемых — три, и то если считать кухню, а кухню считать нечестно. Парк. Шесть вольерных дворов. Зимовник. Пруд. Акведук, который обвалился при деде и с тех пор считался «в ремонте». Полторы тысячи десятин земли, официально — заповедное урочище королевской грамоты, продаже, дарению и разделу не подлежит.
Вот эта строчка была единственной хорошей новостью за трое суток.
Земля неотчуждаема. Пока грамота в силе.
Лист второй. Живой инвентарь.Тут я сидел дольше всего, потому что впервые в жизни не мог заполнить графу «численность».
Никто не вёл учёт. Двести лет заповедник, королевская грамота, три поколения смотрителей — и ни одной племенной книги. Записи были: «третьего дня пеплогриву давали свёклу, ел плохо». Всё. Ни даты рождения, ни родословных, ни причин падежа. Ни-че-го.
Я нашёл в шкафу двенадцать таких тетрадей. Двенадцать. За двести лет.
Я сидел и думал: ребята, вы держали единственную в мире популяцию — я даже не знал ещё, чего именно, но точно единственную, и вы записывали, что она плохо ела свёклу.
Меня, честно говоря, потряхивало не от холода.
Лист третий. Долг. Четыреста тридцать два золотых восемнадцать серебряков. Из них двести — закладная у ростовщического дома Кернель, срок вышел в прошлом месяце. Сто десять — недоимка по земельному сбору за три года. Остальное — по мелочи: лекарь, кузнец, зерноторговец, ещё зерноторговец, ещё один, судя по всему, тот же самый, но через подставного, чтобы не позориться перед гильдией.
Лист четвёртый.Тут была одна строка.
«Двести восемьдесят шесть медяков и четыре серебряка».
Я посмотрел на четвёртый лист. Потом на третий. Потом опять на четвёртый.
Потом взял перо и внизу приписал: «Пуговица».
Пусть будет. Чем богаты.
* * *
