Я сидел на полу в холодной библиотеке с чужой тетрадью на коленях и очень старался не делать выводов, потому что выводы в такой ситуации делаются сами и все неправильные.
Записал: «Гортензия. Перемещение по библиотеке. Оставляет матовый оттиск на открытых страницах. Проверить: совпадение или закономерность. Метод: раскладывать книги наугад, фиксировать, на что ляжет».
Проверял я это потом полгода. Забегая вперёд: закономерность.
Какая — я не знал до сих пор.
* * *
Крыло под повязкой выглядело плохо.
То есть шов выглядел прекрасно — тонкий, сухой, чистый, Илария зашила лучше, чем я бы это сделал. Плохо выглядело всё остальное.
Мышца сдулась. Девятнадцать лет крыло не работало, и от него осталась тень: кожа, перо, кость и почти ничего между. Правое крыло рядом было вдвое толще в основании.
— Она у вас не полетит, — объявила Илария, разглядывая снятую повязку.
Она приехала утром, специально к снятию, и стояла теперь, скрестив руки, и смотрела с тем особым выражением, которое бывает у людей, только что сделавших хорошую работу и понявших, что этого мало.
— Полетит, я вам обещаю.
Взгляда от крыла я не отрывал.
— Тобиас, тут махать нечем, — не согласилась она и развела пальцами над основанием. — Тут одна кожа и кость.
— Сейчас нечем, а мышца восстанавливается.
— И за сколько она у вас восстановится? — уточнила Илария.
— Точного срока я вам не назову. У птицы такого размера — недель шесть-восемь при нормальной нагрузке. Если нагрузки не будет, не восстановится вообще, атрофия закрепится.
— И как вы дадите ей нагрузку, если она не летает? — не отставала она.
Я присел на корточки у решётки.
— Будем давать её постепенно. Начнём с того, что она вообще вспомнит, что крыло есть.
Илария посмотрела на меня.
— Вы это уже когда-то делали? — уточнила девушка.
Я поднялся.
— Я делал это с сипухой. И с одним журавлём, который потом всё равно остался в вольере. Так что не обещаю.
— Но взяться всё-таки собираетесь, — заключила Илария.
— Собираюсь, и начну с завтрашнего дня.
Она помолчала.
— Что вам для этого нужно? — спросила она, доставая свою книжечку.
* * *
Как выяснилось, мне нужно было очень много всего.
Наклонный настил, шириной шага в три и длиной шагов в двенадцать, с невысоким подъёмом. Мягкая подстилка внизу — солома в два слоя, потому что падать она будет, и падать будет неудачно. Шест. Верёвка. И кто-то, кто согласится две недели подряд по четыре раза в день ходить с этой птицей туда-сюда.
Настил сколотили Гуш и Пим за полтора дня. Гуш пилил, Пим держал и подавал гвозди, а на второй день ему доверили молоток, и он вбил четырнадцать гвоздей, из которых восемь потом Гуш молча выдернул и забил заново.
Солому Мавра выдала со скандалом.
— Я на эту солому рассчитывала, между прочим, — возмутилась Мавра, загородив собой дверь сарая.
— А на что ты на неё рассчитывала?
— На то, что ею зимой сени закладывают, — объяснила она, не двигаясь с места. — Или ты, господин барон, зимой в сенях жить собрался?
— Мавра, зима у нас через полгода.
— Она через полгода, а солома вот сейчас, — отрезала Мавра и всё-таки отступила на шаг.
Сошлись на половине.
Смысл всей конструкции был простой: птица идёт вверх по наклонному настилу, а наверху её ждёт корм. Идти по наклону тяжелее, чем по ровному, и на подъёме любая птица инстинктивно подмахивает крыльями — не летит, а помогает себе. Вот это подмахивание нам и было нужно. Десяток раз в день. Сначала по чуть-чуть.
Первые три дня она вообще отказывалась туда лезть.
Сидела внизу, смотрела на настил и не шла. Мы клали корм всё ниже и ниже, и в конце концов положили на второй доске от земли, и она поднялась на две доски и съела, и это было наше огромное достижение, о котором Пим доложил Мавре в тот же вечер с интонацией гонца с поля битвы.
На седьмой день она дошла до середины.
На девятый — до верха.
И на верху, дотянувшись до плошки, вдруг развела оба крыла для равновесия.
Оба.
Левое поднялось не полностью, градусов на семьдесят, дрогнуло и сложилось обратно. Но оно поднялось.
Пим завопил так, что с крыши второго двора снялись мунлики.
* * *
Кеша всё это время делал вид, что происходящее его не касается.
Он приходил. Ложился шагах в двадцати, у стены, мордой в другую сторону, и лежал часа по два. Если я обращался к нему напрямую, отвечал что-нибудь ядовитое про то, что у него нет других дел, кроме как смотреть на птицу, ходящую по доскам.
Реннел, ты в курсе, что тратишь на это по три часа в день?
— Я прекрасно об этом осведомлён.
У тебя два месяца.
— И об этом тоже осведомлён.
И пять видов из шести.
— Ксаверий, шёл бы ты отсюда.
Я переставил ведро.
Он не пошёл. Он остался лежать и пролежал до темноты.
* * *
Она полетела на семнадцатый день.
Никакой торжественности в этом не было — я вообще заметил, что важные вещи в работе со зверьём случаются в самое неподходящее время, обычно когда ты стоишь с ведром и думаешь о другом.
Я стоял с ведром и думал о том, что мунлики за неделю утащили ещё одну ложку и что ложек в доме осталось пять, а нас пятеро, и это уже похоже на организованное вредительство.
Кисейница поднялась по настилу, дошла до верха, развела крылья — и вместо того чтобы сложить их, оттолкнулась.
Пролетела шага четыре.
Криво, с завалом на левый бок, ударилась о солому боком и завозилась.
Я поставил ведро.
Она встала. Отряхнулась. И полезла обратно на настил.
Сама.
Никто её не гнал, наверху не было корма, я его в тот заход не положил. Она просто дошла до верха, развела крылья и оттолкнулась второй раз.
Шесть шагов.
Третий — восемь.
На четвёртом она поднялась выше настила, поймала что-то там наверху, что ловят птицы и чего я никогда не пойму, и пошла по кругу над двором — низко, метрах в двух, с креном, работая правым сильнее левого, и совершенно точно не собираясь садиться.
Она сделала одиннадцать кругов.
* * *
Про эти семнадцать дней надо сказать ещё одно, потому что без этого выйдет, что птица встала на крыло сама, а мы стояли и радовались.
Илария приезжала через день. Каждый раз — с весами.
Весы у неё были свои, рычажные, аптекарские, с гирьками до унции, и она таскала их в сумке за четыре версты, потому что мои — амбарные, на пуды — годились разве что для пеплогрива.
— Тобиас, мне нужен её вес, — потребовала она, доставая из сумки рычажные весы.
Я развёл руками.
— Она не даётся в руки.
— Значит, будем брать без веса, — решила Илария и убрала весы обратно.
Она придумала способ, до которого я не додумался: не взвешивать птицу, а взвешивать корм. Насыпать точно отмеренное, через сутки снять остаток, разницу записать.
— Но это же не вес получается.
— Это и не вес, вы правы, — согласилась Илария, отмеряя корм. — Это то, что она съела. А вес я и так вижу по килю, у меня рука набита.
На девятый день она подвела итог.
— Она ест на четверть больше, чем в начале, — объявила Илария, сверяясь с записями.
— И это хорошо или плохо?
— Смотря что там растёт, — отозвалась она, не поднимая головы. — Если мышца — хорошо. Если она просто жиреет от безделья — плохо, потому что тяжелее взлетать.
— А как нам одно от другого отличить?
— Никак не отличить, — призналась Илария и захлопнула книжечку. — Только временем.
* * *
На двенадцатый день мы поругались.
Всерьёз, в первый раз, и не из-за птицы.
Я предложил ей платить.
— Платить мне за что? — не поняла она и поставила сумку.
— Платить за приезды, по пять серебряков. Вы ездите через день. Вы ездите через день, вы возите свои снадобья и свои весы, вы тратите на нас день из двух.
Илария поставила сумку.
— У вас есть эти пять серебряков? — уточнила она, скрестив руки.
— Сейчас у меня их нет.
— Тогда о чём мы вообще говорим? — не поняла Илария.
