— Не стану, а скажу тебе другое. Тебе четырнадцать. До шестнадцати два года. За два года ты можешь стать в отряде обузой, а можешь стать человеком, за которого дерутся сотники. Разница только в том, чем ты эти два года занят.
— И чем мне эти два года заниматься? — уточнил он.
Я стал загибать пальцы.
— Учиться считать для начала. И писать. И читать следы. И перевязывать раны. Знаешь, кого в отряде берегут больше всех?
— И кого же там берегут? — заинтересовался Пим.
— Того, кто умеет зашить. Мечом махать умеют все, а зашить — один.
Пим долго молчал.
— А меня госпожа тен Овеск научит? — спросил он наконец.
— Ты у неё сам спроси. Она откажет только по делу.
— Так она же злая, — засомневался Пим.
— Она не злая, а уставшая. Это совсем разное.
* * *
В Вельну въехали к полудню.
Алхимический дом Дербена стоял на задах рыночной площади — низкое здание с зелёными ставнями и вечным запахом, от которого у меня заслезились глаза ещё во дворе.
Сам мастер Дербен вышел через четверть часа: маленький, круглый, в фартуке, прожжённом в семи местах, с руками, окрашенными до локтей в тёмно-фиолетовое.
Посмотрел на телегу. Потом на меня.
— Реннел, значит, — обронил он без всякого выражения и вытер руки о фартук.
— Барон дан Реннел.
— Барон, — согласился Дербен. — Ну-ну. Ваш дед мне четыре года возил гниль в мешках и требовал по книге. Я, милостивый государь, отказал ему на четвёртый раз и с тех пор сплю спокойно. Разворачивайте телегу.
— Посмотрите сначала.
— Мне не на что смотреть.
Я придержал рогожу.
— Мастер Дербен, дайте мне двадцать минут. Если гниль — разворачиваю и больше не приезжаю.
Он вздохнул так, как вздыхают люди со слишком мягким характером для их ремесла.
— Двадцать минут.
* * *
Мы сняли рогожу.
Дербен подошёл. Взял первый короб — с пером, разложенным по трём разрядам, — и открыл.
И замер.
Потом молча вынул перо из верхнего отделения. Поднёс к свету. Положил. Вынул из среднего. Поднёс. Положил.
— Кто сортировал? — спросил он.
— Мы с мальчишкой и сортировали.
— По какому признаку?
Я вынул перо из верхнего отделения.
— По поперечной исчерченности. По стрессовым полосам. Первый разряд — чистое, второй — до трёх полос, третий — ломкое, в дешёвый сбор.
Дербен поднял на меня глаза.
— Это знают человек шесть в королевстве, — выговорил он, не выпуская пера из пальцев. И все шестеро сидят в столичной гильдии и никому не рассказывают, потому что на этом мы, скупщики, и живём. Вы откуда знаете?
— Вычитал из книг.
Я отвёл взгляд.
— Из каких?
— Из редких.
Он посмотрел на меня ещё раз, очень внимательно, и я в который раз подумал, что вру отвратительно.
— Показывайте дальше, — распорядился Дербен и шагнул к следующему коробу.
Дальше был мунличий подшёрсток — тот, что уцелел в глубине мешков, три фунта из семи. Дальше чешуя, отмытая от налёта, двести шестьдесят пластин, разложенных по толщине. Дальше сброшенный панцирный слой Гортензии, который я нашёл случайно и который, как выяснилось, стоил дороже всего остального вместе взятого, потому что из него тянут плёнку для линз.
И в самом конце, в отдельной коробочке, обложенное ватой, — четыре пера кисейницы.
Дербен открыл коробочку.
И сел.
Прямо на бочку, стоявшую рядом, и просидел так с полминуты.
— Это у вас откуда, — выговорил он, не отрывая глаз от коробочки.
— С кисейницы.
— Кисейница дала перо?
Я прикрыл коробочку ладонью.
— Кисейница дала перо. Она перелиняла впервые за девять лет. Так бывает, когда животное перестаёт болеть.
Дербен закрыл коробочку. Открыл. Снова закрыл.
— Барон дан Реннел, пройдёмте в дом, — выговорил он совершенно другим голосом и поднялся с бочки.
* * *
Торговались час сорок.
Я знал по книге, сколько платили деду. Дербен знал, что я знаю. Оба знали, что дедовы цены были ценами за гниль.
Сошлись на двадцати одном золотом восьми серебряках.
Двадцать один золотой. Против четырёхсот тридцати двух долга — плевок. Но это были первые деньги, которые Урочище заработало за четыре года, и расписку я подписывал с чувством, которого стыдился бы, если б кто видел.
— За кисейницу считаю отдельно, — предупредил Дербен, отсчитывая монеты. — Восемь золотых за четыре пера. Это грабёж с моей стороны, и вы это поймёте, как только заглянете в столичный прейскурант. Я честно предупреждаю, но деньги вам нужны сегодня.
— Нужны сегодня, вы правы.
Я подставил ладонь.
— Вот именно, — он придвинул столбик монет. — И слушайте меня, барон. Если она перелиняет ещё раз — не везите сюда. Везите в Кальтен, в дом Виттеринга, и просите вчетверо. Скажете, от меня.
— Почему вы это говорите?
Дербен вытер фиолетовые руки о фартук.
— Потому что я тридцать лет смотрю, как в Урочище всё дохнет, — отозвался он, вытирая фиолетовые руки о фартук. — И мне это надоело раньше, чем вам.
* * *
Ростовщический дом Кернель занимал угловое здание на площади, с настоящими стёклами в окнах и мальчиком-привратником, который смотрел на посетителей как на грязь.
Меня приняли сразу.
Это была первая неприятность. Когда должника, просрочившего на месяц, принимают сразу и без записи, значит, его ждали.
Конторщик — сухой, вежливый, с глазами, лишёнными всякого интереса, — выложил передо мной бумагу.
— Долговое обязательство барона Тобиаса дан Реннела на двести золотых, — зачитал он, разворачивая ко мне бумагу. — Уступлено купеческому консорциуму «Солнечный Кряж» четвёртого числа сего месяца. Уведомление вам направлено.
— Я хочу говорить с вашим управляющим.
— О чём именно вы хотите говорить? — уточнил конторщик.
— О перекредитовании. У меня появился доход.
Конторщик посмотрел на меня почти сочувственно.
— Барон, дом Кернель более не является вашим кредитором, — пояснил он и сложил руки на столе. — Мы не можем ссудить вас под ваш долг, потому что ваш долг нам не принадлежит.
— Тогда дайте под доход.
— Под какой доход?
Я положил на стол расписку Дербена.
Конторщик прочёл. Аккуратно вернул.
— Двадцать один золотой в квартал, — прочёл он и аккуратно вернул мне расписку. — При долге четыреста тридцать два и обременении в виде судебного пересмотра грамоты, назначенного на осень. Барон, я двадцать лет в этом ремесле. Мне вас жаль. Но я не дам вам ни медяка, и никто в этом городе не даст, потому что все уже знают.
— Что знают?
— Что «Солнечный Кряж» ставит на вашей земле курорт, — сообщил конторщик и поднялся, показывая, что разговор окончен. — И что земля будет свободна к зиме.
* * *
Она ждала меня на улице.
Я вышел из конторы, щурясь на солнце, и увидел у коновязи женщину в дорожном платье цвета мокрого песка, без единого украшения. Это отсутствие украшений стоило дороже, чем всё украшенное на площади.
Лет тридцать. Волосы убраны просто. Лицо приятное и совершенно спокойное.
— Барон дан Реннел?
— Он самый, к вашим услугам, — подтвердил я, щурясь на солнце.
— Иветта Марвейн, — она чуть наклонила голову. — Представляю консорциум «Солнечный Кряж». Не пугайтесь, я не за деньгами. Я здесь третий день и, признаться, отчаялась вас дождаться. Вы очень редко выезжаете.
— У меня хозяйство.
— Я об этом знаю, потому и хочу поговорить, — отозвалась она и отпустила повод. Уделите полчаса? Угощу обедом, и это не взятка, а просто обед: я с утра ничего не ела, а голодной говорить не умею.
Я хотел отказаться.
И понял, что если откажусь, то весь обратный путь буду придумывать, что бы я ей ответил.
Я убрал бумаги за пазуху.
— Полчаса я вам уделю.
* * *
Обедали в трактире у ратуши, в углу. Она действительно ела — не изображала, а ела, с аппетитом, и заказала себе пива, чем окончательно сбила меня с толку.
