— Начну с неприятного, — предупредила она, отставив кружку. — Вы, вероятно, ждёте, что я стану вас пугать. Не стану. Дела обстоят так, что мне не нужно.
— Я в курсе, как обстоят дела.
— Тогда перейду к предложению, — девушка вытерла руки салфеткой. — Консорциум предлагает следующее. Первое: полное погашение всех ваших обязательств, включая недоимку по земельному сбору. Четыреста тридцать два золотых с мелочью, и вы выходите из этого чистым.
— А что у вас второе?
К своей кружке я не притронулся.
— Второе: единовременная выплата. Тысяча двести золотых. Это, барон, честная цена за землю, которую по грамоте продать нельзя. Мы платим не за землю. Мы платим за то, чтобы вы не мешали пересмотру.
— И третье, надо полагать, тоже есть?
— Третье понравится вам меньше всего, — предупредила Иветта и отложила салфетку. — Потому что оно искреннее. Мы предлагаем вам должность. Смотритель зверинца в составе будущего курорта. Жалованье сто восемьдесят золотых в год, дом, штат из шести человек и полное содержание животных за наш счёт.
Я поставил кружку.
— Вы хотите оставить зверинец?
— Разумеется, оставить, — подтвердила она, и в её голосе впервые мелькнуло что-то живое. — Барон, вы, кажется, вообразили, что мы приедем и всё вырежем. Зачем? Живой зверинец с редкими тварями — лучшее, что может быть у курорта. Люди платят за то, чего не видели. Мы не собираемся уничтожать ваше собрание. Мы собираемся наконец его содержать. Как следует. С деньгами.
Она достала из сумки сложенный лист и развернула на столе.
Это был план. Начерченный хорошо, рукой человека, который умеет чертить.
Контур Урочища. Новая дорога, широкая, с юга. Постройки вдоль пруда. И в северной части, где сейчас шесть разваленных дворов, — четырнадцать вольеров, размеченных с приличными отступами и, судя по всему, с проточной водой.
Четырнадцать. У меня было шесть, и три из них текли.
— У вас слепой громоящер, — напомнила Иветта, ведя пальцем по чертежу. — Ему нужен подогреваемый настил, иначе он не переживёт ещё двух зим. Настил стоит сорок золотых. У вас их нет. У нас есть.
Я молчал.
— У вас одиннадцать лунных лисиц на два двора, — продолжала она. — Норма — восемь на такую площадь. Они грызутся, вы наверняка видели. Расселить — ещё один двор, тридцать золотых. У нас есть.
— Откуда вы знаете про лисиц?
— Я читала записи вашего деда, — пояснила она, не поднимая головы от плана. — Их продавали. В городе, за долги, четыре года назад. Купили мы. Барон, о вашем хозяйстве я знаю, вероятно, больше вашего, и это не угроза, это моя работа.
Я смотрел на план.
Самое паршивое было в том, что план был хороший. Я сам бы такой начертил, если бы мне дали денег.
— Что вы будете делать с перекрёстком? — спросил я.
Иветта чуть подняла брови.
— С каким ещё перекрёстком? — не поняла она.
— С перекрёстком. Одиннадцать камней. Тропы.
— А, вы про порталы, — сообразила она и отложила план. — Честно вам ответить?
— Честно, если можно.
— Не знаю я про них ничего, — призналась Иветта Марвейн. — Это не по моей части. Я занимаюсь курортом: гостиница, воды, зверинец, сорок рабочих мест на строительстве и потом около трёхсот постоянных. Порталами занимается другой отдел, и мне о нём не докладывают.
И вот это было хуже всего.
Потому что она не соврала. Я видел, что не соврала. Она действительно не знала — и её действительно не интересовало.
— Три сотни рабочих мест, значит.
— Триста двенадцать по расчёту, — уточнила она и свернула лист. — Барон, я понимаю, как это выглядит со стороны. Приехала тётка из консорциума и отнимает у сироты наследство. Но давайте я скажу, как это выглядит с моейстороны. В Урочище сейчас работают четыре человека, считая вас и мальчишку. Четыре. На полутора тысячах десятин. В Вельне тем временем без работы половина мужиков, потому что каменоломню закрыли. Я привезу им триста рабочих мест. А вы привезёте что?
Я долго молчал.
— Я привезу шестой вид.
Иветта посмотрела на меня.
И, к её чести, не засмеялась.
— Значит, вы уже посчитали, — определила она и застегнула плащ.
— Посчитал.
— Тогда вы понимаете, что у вас два месяца, погасшая тропа и, по нашим сведениям, двадцать один золотой в кармане, — она свернула план. — Предложение оставлю в силе до слушания. Не потому, что добрая. Потому что судиться дороже, чем платить.
Она встала и застегнула плащ.
— И последнее, — Иветта помедлила. — Ваша кисейница летает. Об этом говорит весь город. Я, признаться, не поверила, а сегодня посмотрела расписку у Дербена — он мой поставщик и увидела четыре пера первого разряда.
— И что?
— И теперь мне очень интересно, что вы за человек, — призналась она, разбирая поводья. — Это не комплимент, барон. Это осложнение. С людьми, которые ничего не могут, работать гораздо проще.
* * *
Обратно ехали в темноте.
Пим спал на мешках, свернувшись, и подрагивал во сне. В кошеле у меня было двадцать один золотой восемь серебряков — в двадцать раз больше, чем неделю назад, и в двадцать раз меньше, чем нужно.
Я правил и думал не про долг.
Я думал про подогреваемый настил за сорок золотых, которого у меня нет. Про то, что пеплогрив действительно не переживёт двух зим. И про то, что женщина, которая хочет забрать у меня землю, знала про этот настил, а я узнал от неё.
За поворотом, там, где дорога выходит из леса к болотной стороне, лошадь встала.
Просто встала и попятилась, всхрапнув.
Я натянул вожжи, слез и пошёл вперёд с фонарём.
Поперёк дороги, шагах в двадцати, была растянута верёвка.
Не поперёк даже — петлёй, по кругу, с оттяжками на колышки. В середине петли на земле лежало что-то тёмное, из чего торчали перья.
Силок. Большой. На крупную птицу.
Я поднял фонарь выше и увидел на ближнем колышке, у самой земли, вырезанное ножом.
Три чёрточки и кружок.
Глава 6
Первое, чего мне хотелось, это подойти и всё изорвать.
Я даже сделал шаг, но остановился на втором, потому что услышал у себя в голове очень отчётливый голос Тамары Львовны, которая тридцать один год заведовала ветблоком и никогда не повышала тона.
«Артём. Прежде чем трогать — опиши».
Я поставил фонарь на землю и потер руки.
Что ж, начнем.
* * *
Петля была растянута шагах в двадцати от опушки, на утоптанной прогалине у самой дороги. Верёвка — тонкая, плетёная в три пряди, не пеньковая: гладкая, скользкая, с восковой пропиткой. Такая не разбухает от росы и не скрипит.
Колышков шесть. Забиты не молотком, а вдавлены. Земля вокруг каждого не разбита, значит, ставили руками, налегая весом. Это долго. Это делает человек, который никуда не торопился и знал, что его не застанут.
В середине петли лежала приманка.
Я присел над ней.
Тушка. Куриная, ощипанная, разложенная неаккуратно, будто раскрытая книжка. И поверх неё — щепоть чего-то, что в свете фонаря казалось мне знакомым.
Я взял двумя пальцами и растёр.
Подшёрсток. Мунличий.
Не выгоревший. Свежий, ещё с отливом — из тех, что светятся.
Я сидел на корточках и очень медленно понимал, что означает щепоть свежего мунличьего подшёрстка в двадцати шагах от моей дороги.
Означала она вот что. У меня одиннадцать мунликов, все одиннадцать в двух дворах за оградой, и никто из них не линяет прямо сейчас, потому что линька у них в конце лета, и я это знал точно, потому что три недели назад перерыл склад до дна.
Значит, подшёрсток взяли не с моего двора.
Значит, где-то ходят чужие мунлики.
Значит, кто-то знает, где.
— Господин Тобиас, вы чего там? — окликнул Пим с телеги сиплым со сна голосом.
— Спи давай, ничего страшного.
— Так чего вы там нашли-то? — не унимался он.
— Силок нашёл, спи, я сейчас вернусь.
Он, конечно, не заснул. Он слез и подошёл, кутаясь, и стоял у меня за плечом, и я поймал себя на том, что рад ему.
— Пим. Смотри и запоминай, потом расскажешь Гушу. Верёвка вощёная, три пряди. Шесть колышков, вдавлены. Приманка — курица и мунличья шерсть, свежая. Повтори.
Он повторил. Со второго раза точно.
— Рвать его будем? — деловито уточнил Пим, разглядывая петлю.
— Рвать не будем, оставим как есть.
— Да почему же не будем?! — возмутился он.
— Потому что если мы порвём, он поймёт, что мы знаем, и переставит куда-нибудь, где мы не найдём, — я поднялся, отряхивая колени. — А так он придёт проверять.
* * *
Домой мы приехали в четвёртом часу, и Мавра открыла раньше, чем я постучал.
Она стояла в дверях со свечой, в шали поверх ночного, и по её лицу было понятно, что она не ложилась.
— Ну, чего привёз? — потребовала Мавра, не отходя от порога.
Я слез с телеги.
— Двадцать один золотой восемь серебряков.
Мавра моргнула.
— Сколько-сколько ты привёз? — переспросила она.
— Двадцать один золотой.
Я высыпал ей на ладонь кошель.
Она посторонилась, пропуская нас, взяла у Пима мешок и только на кухне, поставив свечу, выговорила:
— Двадцать один золотой, значит.
