— Ксаверий, за месяц я не найду триста семьдесят.
Дракон ничего не ответил.
Глава 9
Двенадцать дней я искал триста семьдесят золотых.
Я перечислю итоги, потому что перечислять процесс скучно, а итоги короткие.
Мебель. Дербен свёл меня с перекупщиком из Вельны. Тот приехал, ходил по дому три часа, щупал, стучал костяшкой, заглядывал под столешницы. Предложил за всё, включая дедовы часы, шестьдесят четыре золотых — и тут же честно предупредил, что в Кальтене за одни часы дадут сорок, но он туда не повезёт, потому что дорога.
Шестьдесят четыре. С условием, что вывозит всё сразу и что спальни он тоже забирает.
Я попросил три дня подумать.
Земля. По грамоте не отчуждается. Пробовал заложить — нельзя заложить то, что нельзя продать. Стряпчий в Вельне объяснил мне это за четверть часа и денег не взял, потому что, по его словам, «за очевидное брать грех».
Лес. Двадцать десятин старого сосняка за прудом, годного на строевое. Сто десять золотых, и покупатель нашёлся в первый же день, и он был готов платить вперёд.
Вот над этой строкой я просидел четыре часа.
Потом пошёл и посмотрел на сосняк.
* * *
Те самые старые сосны, про которые Гуш обмолвился: «раньше гнёзда были, а теперь нет, лет пять как».
Я стоял под ними и смотрел вверх.
Гнёзда были. Три штуки, огромные, в развилках, старые, серые. Пустые.
Кроны сомкнулись. Подлесок за пять лет пошёл в рост — потому что пять лет назад в Урочище перестали его чистить, потому что платить стало нечем, — и подход снизу зарос, и то, что здесь садилось, ушло. Крупной птице нужен коридор на подлёте. Нет коридора — нет гнездования.
То есть сосны стояли не пустые. Сосны стояли готовые.
Расчистить подлесок — работа на четыре человека и три недели. Ноль золотых, потому что своя работа и свой топор.
Я вернулся, открыл племенную книгу и записал: «Сосняк за прудом. Не продавать. Никогда. Основание: возможен возврат гнездования при расчистке подлеска, гнёзда сохранны, три».
И подписался.
Для отчетности.
* * *
Иветта Марвейн приехала на девятый день.
Сама, верхом, без сопровождения, в том же платье цвета мокрого песка. Мавра, увидев её в окне, произнесла одно слово, и слово было не «здравствуйте».
Разговор был короткий.
— Тысяча пятьсот, — объявила Иветта, едва усевшись.
— Прежде было тысяча двести, — напомнил я.
— Было тысяча двести, — согласилась она и приняла от Мавры кружку, поблагодарила, чем ее слегка обезоружила. — Барон, я прибавила триста, и объясню почему, потому что не люблю, когда меня считают хитрой. Мой доверитель прибавил не из щедрости. Он прибавил, потому что вы за месяц подняли на крыло кисейницу, продали Дербену перо первого разряда, отказали Фойту и начали ставить ограду. Всё это ему доложили. И он сделал вывод, который делают все купцы, увидев работающего человека: этот будет упираться, значит, дешевле доплатить сейчас.
— Он у вас неплохо считает.
— Он превосходно считает, — поправила Иветта и отпила. — Барон, я скажу вам вещь, которую говорить не должна. Тысяча пятьсот — это его предел. Он мне так и сформулировал: до полутора и ни медяком больше, дальше судимся. Так что это не торг. Это последняя цифра.
Я посмотрел на неё.
Она не давила. Она сидела, пила и ждала, и в этом было гораздо больше силы, чем в любом нажиме.
Я отодвинул свою кружку.
— Иветта, можно вопрос не по делу?
— Спрашивайте, отвечу, — разрешила она.
— Вы бы на моём месте согласились?
Она подумала. Честно подумала, я видел.
— Да, согласилась бы, — призналась она, не отводя глаз. - Потому что я считаю в золотых и в рабочих местах, и по этому счёту вы проигрываете начисто.
— А если считать в чём-то другом?
— А я в другом считать не умею, — отозвалась Иветта Марвейн и поставила кружку. — Это, барон, не кокетство. Это мой профессиональный недостаток, и я о нём знаю.
Она поставила кружку.
— Каков будет ваш ответ? — уточнила она.
— Мой ответ — нет.
— И какая тому причина? — не отставала Иветта.
— Я не сумею объяснить её в тех единицах, в которых вы считаете.
Иветта помолчала.
— Хорошо, я приняла, — отозвалась она и встала. — Тогда я скажу вам две вещи на прощание, и обе — правда, а не давление. Первая: слушание назначено на четырнадцатое. Это на девять дней раньше, чем вам сообщали, — палата двигала календарь, уведомление вы получите завтра. Вторая: аудитор приедет за неделю до слушания, и это будет магистр Виллем Крич.
— И это для меня плохо?
— Это очень плохо, — подтвердила она, натягивая перчатку. — Крич неподкупен. Мой доверитель пытался, и это стоило ему трёхсот золотых штрафа и публичного извинения.
— Тогда почему это плохо именно для меня?
— Потому что Крич считает по букве, — пояснила Иветта, застёгивая плащ. — А по букве у вас четыре вида, барон. Не пять, не шесть. Четыре.
Она уже была в седле, когда я спросил:
— Зачем вы мне всё это рассказали? — окликнул я её.
Иветта посмотрела на меня сверху.
— Потому что я хочу выиграть по счёту, а не потому, что вам не сообщили дату, — отозвалась она сверху. — У меня, знаете, тоже есть профессиональные недостатки.
* * *
Ограду мы копали сами.
Девять дней, вчетвером, потом впятером.
На четвёртый день к воротам пришёл человек.
Мужик лет сорока пяти, широкий, с руками, по которым сразу было видно - работяга и с котомкой, где как выяснилось позже, лежали топор, тесло и смена рубахи.
— Хозяин тут у вас есть?
— Хозяин перед вами.
— Бернат, из Вельны, — представился он и стянул шапку. — Мне сказали, в Урочище платят.
— Вам сказали неправду, — отозвался я. — Мы не платим. Мы обещаем платить с осени.
Он не ушёл.
Постоял, посмотрел на мои руки, потом на ограду за спиной, потом на Гуша, который в двадцати шагах вгонял столб.
— А кормите-то чем?
— Кормим тем же, что едим сами.
— И каждый день кормите?
— Каждый день, — подтвердил я. — Мавра готовит на всех, и она считает работника недокормленным, если он встал из-за стола сам.
Бернат подумал.
— Я на каменоломне двенадцать лет, — доложил он. — Её закрыли в мае. Я с мая по дворам хожу, и мне восемь раз обещали платить с осени, и семь раз это оказалось враньём.
— А что будет с восьмым?
— А восьмой я вам поверю, — уточнил он. — Потому что вы первый, кто сказал «не платим» до того, как я спросил.
Он надел шапку и пошёл к ограде.
— Бернат, вы даже не спросили, что за работа.
— Так вон она, — не обернулся он. — Столбы копаете. Двести двадцать штук, я по вешкам посчитал, пока шёл.
К вечеру он выкопал одиннадцать против моих шести и Пимовых четырёх.
К третьему дню перестроил нам порядок работы: сперва размечали и били все ямы на участке, потом ставили все столбы, а не по одному, как делали мы.
Скорость выросла вдвое.
— Бернат, почему вы сразу не сказали, что так будет быстрее?
— Барон, я тут третий день, — ответил он. — Я после всего, что было со мной, людям доверять не привык. Вдруг, бы вы меня прогнали? - он сделал небольшую паузу и почесал затылок. - Вот я и решил, коли третий день проработаю, то все скажу, - он посмотрел на столбы и больше не говоря ни слова, начал работать дальше.
К его словам и придраться-то было не к чему, поэтому я последовал его примеру.
А что, хороший вроде мужик.
***
На шестой день у меня перестали разгибаться пальцы к вечеру. На восьмой — перестали болеть.
— Господин Тобиас, а вы вообще-то втянулись, — заметил Пим, вгоняя лопату в землю.
— Спасибо тебе за похвалу.
— Не, я к тому, что вы теперь копаете как человек, — пояснил он. — А в первый день вы копали как барон.
— Это оскорбление или как?
— Это наблюдение, — отозвался Пим с достоинством и записал что-то в свою тетрадку.
Тетрадку он вёл с той недели. Свою и я не просил ее показывать.
* * *
Илария приехала со щёткой.
Не с той, которой чистят зверей, — я такие видел, — а с настоящей банной, жёсткой, на длинной ручке, и с горшком барсучьего жира, который она где-то добыла и о котором отказалась объяснять.
Кеша лежал у оранжереи и делал вид, что спит.
Скажи ей, что я категорически против.
— Он категорически против.
— Передайте ему следующее, — велела Илария, закатывая рукава. — Что у него на загривке под пластинами воспаление. Четвертый год по его словам. И что если он ещё год потерпит, у него пойдёт нагноение под чешуёй, а вскрывать это придётся ножом. Я предпочту щётку.
