Он произнёс это очень ровно, но я к тому времени уже месяц его слушал и научился слышать, когда он говорит ровно нарочно.
— Ксаверий, повтори, что ты сейчас сказал.
Я тебе это говорил ещё три недели назад, Реннел. Один раз. Туда и обратно. Дорого.
— Насколько дорого?
Кеша не ответил.
Я обернулся к Иларии.
— Он не отвечает.
— Так спросите ещё раз, — велела она.
— Ксаверий, я жду ответа.
Спокойной ночи,— обронил дракон и ушёл с крыльца в темноту.
* * *
Ночью я взял фонарь и пошёл к зимовнику.
Не то чтобы мне так сильно этого хотелось. Я лежал часа полтора, считая триста семьдесят золотых, потом встал и оделся, и всё это время очень хорошо понимал, что делаю подлость, но все равно пошел.
Дверь в подвал была с торца, под наружной лестницей, за поленницей. Я бы её никогда не нашёл, если бы Гуш не подсказал.
Она была подогнана. Не заперта, а именно подогнана, притёрта, с новым косяком и с петлями, смазанными не хуже, чем у Фойта.
Я взялся за ручку, но зайти не решался.
Открывай, раз пришёл.
Я обернулся так резко, что чуть не выронил фонарь.
Кеша сидел за поленницей, в темноте. Не лежал. Сидел, как сидят собаки, обвив хвостом лапы, и по глазам было понятно, что сидит он тут давно.
— Ксаверий...
Открывай уже,— поторопил он. — Я тебя тут третью ночь жду. Ты, Реннел, как выяснилось, ужасно медленно решаешься на дурное. Твой дед управился за полдня.
Я стоял с фонарём.
— Он тоже приходил?
Он приходил трижды, — обронил дракон. — Открывай дверь.
* * *
Подвал был маленький.
Шагов пять на пять, с земляным полом, сухой. Я это отметил профессионально, сухой подвал в поместье, где течёт крыша зимовника, означает, что кто-то явно за ним следил.
В углу лежала кладка.
Я почему-то ожидал увидеть совершенно другое...
Там было вот что: подсвечник о трёх рожках, потемневший. Три цепи, свёрнутые кольцами. Блюдо. Горсть монет, увязанная в тряпицу. Пряжка. И золотой зубной протез на четыре зуба.
Всё.
Всё, что осталось от существа, которое сто десять лет назад не проходило в ворота.
Я стоял и смотрел, и мне было физически нехорошо.
Ну и как тебе?— осведомился Кеша от двери.— Ты, кажется, ожидал большего.
— Ксаверий.
Считай. Ты же любишь считать.— он вошёл, и в маленьком подвале сразу стало тесно.— Подсвечник — четыре золотых, если по весу, и семь, если найти покупателя на работу. Цепи — двенадцать. Блюдо — девять. Пряжка — золотой с четвертью. Монет там около трехсот, из них тридцать две ходячие, девять старой чеканки, за которые дадут вдвое. Протез — три золотых и один очень неприятный разговор со скупщиком.
— Чей протез?
Твоего прадеда, — отозвался Кеша. — Он завещал мне его лично, письменно, и я до сих пор не решил, была ли это шутка.
Я закрыл глаза.
— Сколько всего?
Около трехсот с чем-то.
Значит, более трех сотен. Очень приличная сумма, если не брать во внимание мои долги...
* * *
Я опустился на каменный пол.
— Ксаверий, расскажи мне, как это работает. Про золото. Целиком, без загадок.
Дракон сел у стены.
Хорошо, слушай,— уступил он. — Раз уж ты сюда влез.
Мы растём от золота. Это знают все, и все понимают неправильно, включая большинство молодых из моей же кладки. Считают, что дело в металле: набрал кучу — вырос. Если бы так, любой купец мог бы вырастить себе дракона из сундука.
— А как тогда?
Дело в признании,— пояснил Кеша. — Растёт не золото. Растёт владение. Монета, которую я взял силой, — это моя монета, и она даёт рост. Немного. Монета, которую мне отдали добровольно, зная, что отдают дракону, — даёт рост вдесятеро. А монета, которую я отдал сам...
Он замолчал.
— Отнимает.
Отнимает, — подтвердил дракон. — И тоже вдесятеро.
Я сел на земляной пол, потому что стоять надоело.
— Значит, когда ты вносил в книгу...
Каждый раз — минус на ладонь,— подтвердил Кеша. — Иногда больше. Триста золотых за сорок лет, Реннел, — это не триста. Это три тысячи по счёту роста.
— Почему ты это делал?
Потому что альтернативой был приезд стражи,— отрезал он.— И повешенный егерь. И старуха, которая осталась бы одна с мальчишкой. И, между прочим, полная ревизия собрания за сорок лет, после которой грамоту отобрали бы уже тогда, при твоём деде.
— Ты спас Урочище.
Я оттянул, а не спас,— поправил Кеша очень жёстко.— Не путай. Я его не спас, я оплатил ему двадцать два года отсрочки, и эти двадцать два года твой дед употребил на то, чтобы ничего не менять. Так что не делай из меня благодетеля, Реннел, я себе цену знаю.
Возникла неуютная пауза.
Фонарь горел плохо, коптил, и в подвале можно было дышать, но с трудом.
— Сколько стоит открыть погасшую тропу? — спросил я.
Всё, что есть,— отозвался Кеша.
— Что значит «всё»?
Значит — ровно всё, — повторил дракон. — Тропа берёт отданное. Не монеты. Отданное. Открыть один раз, туда и обратно, стоит всего, что у отдающего есть, до последнего медяка. Не половины. Не большей части. Всего.
Я смотрел на него.
— Это условие? Или это цена?
А вот тут ты задал хороший вопрос,— одобрил Кеша, и в голосе у него впервые за месяц не было ни капли яда. — Это не цена, Реннел. Цену можно поторговать. Это условие. Тропа не считает деньги. Она считает, оставил ли ты себе что-нибудь на потом.
— Почему именно так? — не понял я.
Потому что тот, кто оставил себе на потом, — вернётся,— пояснил дракон. — А тот, кто отдал всё, — идёт до конца. Тропа открывается только для второго. Так придумали не люди, и, поверь, я двести лет считаю, что это идиотская конструкция.
Я сидел на полу.
Восемьдесят два золотых в углу. Двадцать один и восемь в моём кошеле. Восемьдесят два плюс двадцать один — сто три.
И ни ограды, ни настила, ни жалованья, ни кормов до зимы.
И полторы сотни десятин, на которых сорок лет ничего не менялось.
Я поднялся с пола.
— Ксаверий, я не буду тебя просить.
Не будешь?
— Не буду просить, и всё. Я сюда шёл просить. Я три ночи собирался. А сейчас посмотрел, сколько тут лежит, и не буду.
Обоснуй,— потребовал дракон.
Я поднял голову.
— Потому что это всё, что у тебя есть. И потому что «всё» в твоём случае означает не деньги, а размер. Я правильно понял? Если ты отдашь это — ты...
Ты станешь меньше, — договорил за меня Кеша.
— Насколько?
Он не ответил.
— Ксаверий. Насколько?
Спокойной ночи, Реннел, — обронил дракон и отвернулся.
* * *
Я поднялся, отряхнул штаны и пошёл к двери.
На пороге он меня остановил.
И вот что напоследок, — добавил Кеша от двери. —Раз уж ты не просишь. Я тебе всё равно не дам.
— Я тебя понял, Ксаверий.
Ничего ты не понял,— не согласился дракон. — Ты решил, что я жадный. Это было бы удобно и почти правда, я действительно жадный, я дракон. Но дело не в этом.
— А в чём тогда дело?
Кеша долго смотрел на фонарь.
В том, что я уже платил за эту семью восемь раз, — пояснил он. — И восемь раз это оказалось впустую. Твой прадед проиграл тропу за девять лет. Твой дед не поставил ограду, хотя я ему двадцать два года говорил про ограду. Твой отец сюда вообще не приезжал. Я, Реннел, не жалею золота. Я устал платить людям, которые потом ничего не делают.
Он поднялся и пошёл к выходу.
Так что докажи, — потребовал он с порога. — Не мне. Себе. Найди триста семьдесят золотых как-нибудь иначе, поставь свою ограду, доживи до аудитора. А потом приходи, и посмотрим.
— У меня месяц.
Знаю.
