— Девятнадцать лет, — выговорила она.
— Что вы сказали?
— Наша ходила по земле девятнадцать лет, — повторила Илария. — Вот при этом. Вот когда её вид — вот так.
Она отвернулась и стала возиться с сумкой, и я не стал ей мешать.
* * *
Работать начали через час.
Я расчертил план в блокноте — сетку из шести квадратов по разломам, с приоритетом на средний, потому что там стая была плотнее и потому что там был пологий подход.
Задача была не «поймать самца». Задача была «определить самца», и это оказалось трудной частью.
— Илария, у кисейниц есть половой диморфизм?
— Есть у них чего? — не поняла она.
— Внешнее различие между самцом и самкой.
— Этого я не знаю, — призналась она. — У нашей сравнивать было не с чем.
В грамоте записано, что различий нет,— вставил Кеша.
— В грамоте это записал человек, который видел одну особь в вольере, — Илария, дайте подзорную. У Дербена куплена?
— У Дербена. Три золотых, и я вам это в счёт не поставила.
Я смотрел на стаю сорок минут.
И на тридцать восьмой минуте увидел.
— Есть различие, я его вижу.
Я передал ей трубу.
— Илария, смотрите. Вот эти, которые идут по внешнему кругу спирали, — у них по заднему краю крыла темная кайма. У внутренних каймы нет.
— И кто из них кто? — уточнила она.
— Внешние у них самцы.
— Почему вы так решили? — не поняла Илария.
— Потому что внешний круг спирали — это работа. Там больше сноса, там надо чаще подправлять. Внутри легче, — я опустил подзорную. — Илария, у птиц в стае в самом выгодном месте держатся самки в период кладки. Всегда. Это универсально.
Она забрала подзорную и стала смотреть сама.
— Кайма и правда есть, — подтвердила она через минуту. — И их меньше. Один на четыре примерно.
— Значит, у них полигиния.
Я забрал трубу обратно.
— Это что ещё такое? — насторожилась она.
— Это очень хорошая новость. Значит, самец покрывает нескольких самок. Значит, изъятие одного самца эту популяцию не подорвёт — самцов у них избыток по определению, иначе система не работала бы.
Илария медленно опустила подзорную и посмотрела на меня.
— Вы сорок минут смотрели в трубу, — выговорила она. — Чтобы выяснить, можно ли брать, не навредив.
— Именно за этим и смотрел.
— Тобиас, вы вообще когда-нибудь берёте просто потому, что нужно? — не отставала она.
— Нет, не беру никогда.
— Это иногда очень раздражает, — предупредила Илария.
— Я знаю, что раздражает. Илария, у нас клетки на четыре места, а брать я буду двоих: одного самца кисейницы и одну самку копуна. Два места пустые. Если бы я не проверил, я взял бы четырёх, потому что нужно.
Она помолчала.
— Ладно, убедили, — сдалась она и поднялась. — Ставим сетку.
* * *
Сетку ставили до вечера. То есть по нашему времени, разумеется, потому что свет здесь не менялся ни на волос, и это оказалось самым тяжёлым в этом мире: тело не понимало, когда спать.
Ставили по науке Фойта: не поперёк потока, а под углом, с провисом, с оттяжками на колышки, вдавленные весом.
И вроде получалось годно.
* * *
Про то, что тут нет ночи, я думал, что понял сразу.
Как оказалось - нет.
К девятому часу работы я поймал себя на том, что стою с колышком в руке и не могу вспомнить, забил я предыдущий или нет. Илария в это же время дважды переспросила меня об одном и том же с интервалом в четверть часа.
Я воткнул лопату в землю.
— Стоп, прекращаем работу. Садимся.
— Мы же не закончили, — возразила она.
— Илария, я только что забыл, забил ли я колышек. Вы дважды спросили про воду. Это не усталость, это дезориентация.
Она села. Точнее, опустилась — как опускаются, когда понимают, что стоять больше не на чем.
— Сколько мы уже работаем? — спросила она, растирая запястье.
Я посмотрел на часы. Они были Мавриной выдачи — старая луковица, дедова, которую я не продал только потому, что перекупщик её забраковал.
— Одиннадцать часов подряд.
— Целых одиннадцать?! — не поверила она.
— Ровно одиннадцать, я проверил дважды.
Мы посидели молча.
— Тобиас, я лечу зверей двенадцать лет, — выговорила Илария, глядя в жемчужное небо, и знаю про себя, что работать могу долго. Но я никогда в жизни не работала одиннадцать часов подряд, не заметив.
Я достал блокнот.
— Потому что у нас всегда могло стемнеть. Свет — это наш будильник. Тут его нет.
Я достал блокнот и написал на отдельной странице, крупно:
«Правило. Нужно постоянно смотреть на небо. Отдых — по часам, не по самочувствию. Сон — восемь часов, независимо от чего-либо».
И приписал ниже: «Читать вслух, когда покажется, что не надо».
— Дайте-ка мне посмотреть, — попросила Илария и протянула руку.
Она прочитала. Потом достала свою книжечку — у неё была своя, о которой я не знал и переписала слово в слово.
— Тобиас, откуда вы всё это знаете? — спросила она, не поднимая головы от своей книжечки.
— Из полярных дневников.
И понял, что опять сболтнул.
— Из... описаний северных зимовок. Там полгода темно, и люди сходят с ума ровно от этого. Не от холода. От того, что нечем размечать сутки.
Илария посмотрела на меня.
— Вы очень странный человек, — заключила она, закрывая книжечку. — Знаете, что самое странное?
— Что же самое странное?
— Что вы никогда не говорите «я знал», — пояснила Илария. — Вы всегда говорите «я читал».
Она умнее тебя,— заметил Кеша с камня.
Я расстелил лежанку.
— Ложитесь спать. Ваши восемь часов первые, я дежурю.
— Почему это я первая? — возмутилась она.
— Потому что вы дважды спросили про воду, - ответил я и моя собеседница не стала спорить.
Она легла и вырубилась за минуту, а я сидел рядом с ней шесть часов при ровном жемчужном свете, слушал, как дышат разломы, и очень старался не смотреть в небо.
* * *
Проснулась она сама, без будильника, и это было хорошо.
— Сколько я проспала? — спросила она, садясь.
— Восемь с четвертью.
— А вы сами сколько спали? — уточнила Илария.
— А я сейчас как раз лягу.
— Тобиас, вы шесть часов сидели без сна, — заметила она, разминая шею. — После одиннадцати часов работы.
— Семнадцать в сумме, я считал. Пишите в журнал, спорить не буду.
— Я и напишу, не сомневайтесь, — пообещала она и полезла за книжечкой. — И покажу Мавре.
— Вот это уже подло.
— Зато действенно, — отозвалась Илария, не отрываясь от записи.
На третьем колышке следующего дня — если это слово тут вообще что-то значило — она окликнула меня.
— Тобиас, подойдите ко мне, — попросила она.
— Что вы там нашли?
— Идите сюда и посмотрите сами, — велела Илария.
Я подошёл.
Она стояла у края разлома, на утоптанной полосе рыжей земли, и смотрела вниз.
В губчатой земле, у самой трещины, отпечатался след.
Круглый. Широкий. С четырьмя пальцами и отчётливыми бороздками от невтяжных когтей.
Размером с мою ладонь.
