— А как там ориентироваться?
По разломам. Земля там тёплая, потому что трещины дышат. Кисейницы держатся над трещинами, потому что там восходящий поток.
— Ксаверий, сколько у нас времени? — спросила Илария, обернувшись к камню.
Хороший вопрос, — дракон поднялся на камне. — Тропа разожжена и оплачена в обе стороны, один раз. Она держится, пока держится. Я не могу назвать срок, потому что срок зависит от того, сколько было отдано, а сколько было отдано — в золотниках не измеряется.
— То есть она может закрыться, пока мы там.
Может.
— И что тогда с нами будет? — задала логичный вопрос Илария.
И тогда вы там останетесь,— отозвался Ксаверий Аргентум Третий из Кладки Пепельных Гор.
* * *
Мавра подошла ко мне и молча сунула в руки узелок.
Я взвесил его на ладони и покачал головой.
— Мавра, у меня уже собрана провизия.
— Это не провизия, — не согласилась она. — Это соль. Ты соль в прошлый раз забыл, а без соли человек дурак. — И вот ещё что, — она посмотрела на меня и вдруг взяла за отворот куртки и подтянула к себе, и в её семидесятитрёхлетних руках оказалось столько силы, что я не устоял. — Мальчик мой. Ты там не геройствуй.
— Я и не собираюсь геройствовать.
— Все не собираются, — не поверила Мавра. — Твой дед не собирался, а полез на акведук и упал. Ты слушай Гушеву науку и госпожу тен Овеск слушай, она умная. И вернись.
— Я обязательно вернусь.
— Ты мне обещаешь? — переспросила она, не выпуская отворота.
Я хотел сказать «обещаю», и не выговорил, потому что за месяц с лишним в этом доме понял одну простую вещь: этой женщине сорок семь лет обещали, и всё, что ей обещали, кончилось плохо.
— Я постараюсь вернуться.
Я накрыл её руку своей.
Мавра выпустила отворот.
— Вот, вот это честно, — одобрила она и наконец отпустила.
* * *
Пим подошёл последним и очень официально протянул руку.
Я пожал.
— Господин Тобиас, я всё запишу, — пообещал он, стискивая мою руку.
— Я в этом не сомневаюсь.
— И аудитору всё покажу, — добавил Пим.
— В этом я тоже не сомневаюсь.
— И если он будет умничать, — продолжил Пим, не отпуская руки. — Я ему скажу, что у нас журнал ведётся ежедневно с четырнадцатого числа, а до этого не велся вообще, и что это не наша вина, а наследство.
Я посмотрел на него.
Формулировка была не его. Формулировка была моя, из письма к стряпчему, которое я диктовал вслух три дня назад, а он значит, слышал и запомнил.
— Пим, послушай меня.
— Чего сказать-то? — отозвался он.
— Так и скажи ему, дословно, - произнес я и улыбнулся.
* * *
Гуш взял меня за плечо. Просто положил свою огромную ручищу, несколько секунд подержал, а потом отпустил.
Этого было достаточно.
Кеша перебрался ко мне на плечо. Будучи размером с кота, теперь для дракона сдедать это не составляло особого труда, плюс с такой высоты ему было удобно наблюдать за всем, что творилось вокруг.
Правда он не учел, что весил он больше обычного кота, вот только это волновало исключительно меня, и никого более.
Реннел,- обратился ко мне Ксаверий.
— Слушаю тебя.
Я вот что хочу тебе сказать напоследок. Там нет людей.
— Ты в этом уверен?
Я был там дважды, при твоём прадеде, и людей там не было,— отозвался дракон. — Это к чему: если вы там увидите человека, значит, что-то очень сильно не так, и вы разворачиваетесь и идёте обратно, не разбираясь. Это не совет. Это условие, при котором я вас пускаю.
— Принято.
Я взял клетку в левую руку, мешок за плечо, посмотрел на Иларию.
Она кивнула, и все вместе вошли в рябь.
* * *
Первое, что я почувствовал, — уши.
Как в самолёте на снижении: давление изменилось, щёлкнуло, и мир стал звучать иначе. Потом — тепло. Не жара, а плотное ровное тепло, градусов двадцать пять, влажное, как в оранжерее.
А затем я открыл глаза.
Света было много, и он был неправильный.
Нет источника. Всё небо — ровное, жемчужно-серое, светящееся целиком, от края до края, и от этого нет теней. То есть тени есть, но они бледные, размытые, они шли во все стороны одновременно, и от этого предметы теряли объём. Я поднял руку и не сразу понял, где у неё край.
— Ох ты боже мой, — выдохнула Илария.
Она стояла рядом, задрав голову, и щурилась.
Я тронул её за локоть.
— Не смотрите вверх долго. Глаза устанут, тут не на что фокусироваться.
— Тобиас, я не могу не смотреть, — призналась она.
— Я тоже не могу, но всё равно не надо.
* * *
Земля была рыжая.
Не глина — губчатая, лёгкая, с виду как высохшая пенка. Под ногой она проседала на палец и слегка пружинила. Идти по ней было приятно и очень настораживающе, потому что нога не получала твёрдой опоры.
И вся эта земля была изрыта.
Норы. Круглые, диаметром с мою голову, аккуратные, с валиком выброшенного грунта у входа. Их было очень много. Каждые пять-шесть шагов.
Я присел над одной и начал внимательно ее разглядывать.
— Это копуны.
— Вы в этом уверены? — уточнила Илария.
— Валик выложен по половине окружности.
Я обвёл его пальцем.
— Значит, зверь выбрасывает грунт передними, разворачиваясь. У наших копунов в шестом дворе точно такие валики, я за ними месяц наблюдаю. Илария, это их мир, тут никаких сомнений.
— И где же они все? — оглянулась она.
Я огляделся - ни одного видно не было.
Норы были обитаемые — свежий грунт, утоптанные входы, характерный запах, который я знал по вольеру. А зверей не было.
Они сейчас внизу,— отозвался Кеша с моего плеча. — Они наверху не живут, они наверх выходят кормиться.И раз их нее видно, то значит они прячутся.
— А почему не выходят?
Потому что кто-то тут ходит,— обронил дракон, голос которого прозвучал обеспокоенно.
* * *
Разломы мы увидели, поднявшись на пологую гряду.
Их было три, они шли параллельно, с северо-востока на юго-запад — я определил направление по компасу и потом четверть часа не мог поверить, что компас тут работает.
Он работал, на как-то уж слишком "вяло".
Разломы — трещины в земле шириной от шага до двадцати, из которых шло тепло. Видимое: воздух над ними дрожал столбом, поднимался и уходил вверх, и в этом поднимающемся воздухе...
— Тобиас, посмотрите туда, — выговорила Илария очень тихо.
— Я их вижу.
Они парили.
Не летали — парили, почти не работая крыльями, по спирали, в восходящем потоке, десятками. С нашей гряды они казались мелкими, но я прикинул расстояние и понял, что они размером с нашу.
Полупрозрачные крылья с морозным рисунком ловили этот ровный свет со всего неба, и от этого стая казалась не стаей птиц, а чем-то вроде пепла над костром — только пепел поднимался, а не падал.
Мы стояли и смотрели, наверное, минуты три.
Потом Илария подала голос.
— Девятнадцать лет, — выговорила она.
— Что вы сказали?
— Наша ходила по земле девятнадцать лет, — повторила Илария. — Вот при этом. Вот когда её вид — вот так.
Она отвернулась и стала возиться с сумкой, и я не стал ей мешать.
* * *
Работать начали через час.
Я расчертил план в блокноте — сетку из шести квадратов по разломам, с приоритетом на средний, потому что там стая была плотнее и потому что там был пологий подход.
Задача была не «поймать самца». Задача была «определить самца», и это оказалось трудной частью.
— Илария, у кисейниц есть половой диморфизм?
— Есть у них чего? — не поняла она.
— Внешнее различие между самцом и самкой.
