— Господин барон, вы меня не уговорите, — отчеканила она, и я мысленно поставил себе галочку: перешла на титул, значит, всерьёз.
Илария в этот момент сидела на лавке и с интересом наблюдала, не вмешиваясь.
— Хорошо, тогда прачечная.
— В прачечной крыша течёт третий год, — напомнила Мавра, забирая чугунок обратно.
— Тогда оранжерея, там светло.
— Там ваш… — Мавра запнулась и отвернулась к печи. — Там сквозняк гуляет.
— Малая гостиная, стол из красного дерева.
— Он у вас расшатанный весь, — отозвалась она через плечо.
Я сел на лавку.
— Мавра, назови мне тогда место, где можно.
Мавра вытерла руки о передник и посмотрела на меня как на слабоумного.
— Так стол же вынести можно, — удивилась она моей несообразительности. — Кухонный. Во двор. Под навес. Там и свету полно, и вода в двух шагах, и потом отскоблишь на воздухе, а не в моей кухне.
Возникла небольшая пауза.
— Это отличная мысль, Мавра.
Я поднялся с лавки.
— А то я не знаю, что отличная, — отозвалась она и вернулась к печи.
С крыльца снова кашлянуло.
* * *
Стол выносили вчетвером, потому что оказалось, что он дубовый, двухсотлетний и весит как небольшой обелиск. Гуш взялся за один конец и поднял. Мы с Пимом взялись за второй конец и подняли примерно на треть.
— Господин, отойдите в сторону, — велел Гуш, перехватывая столешницу поудобнее.
— Я вполне держу свой край.
— Вы его не держите, — не согласился он и приподнял стол одной рукой, доказывая свои слова.
Я посмотрел на свои руки. На двадцатиоднолетние баронские запястья и отошел в сторону.
Гуш вынес стол один. Пим шёл рядом и придерживал за угол с сосредоточенным лицом человека, вносящего решающий вклад.
Под навесом стол установили, выровняли клиньями и трижды ошпарили. Илария разложила инструменты — свои, потому что моих не было. Ножи, зажимы, крючки, иглы, моток жил, склянки. Всё чистое, всё разложено в порядке, и я снова поймал себя на дурацком облегчении: с этой женщиной можно работать.
Я разглядывал разложенные инструменты.
— Что у вас есть из обезболивающего?
— Сонная кашица есть, дурман-корень с молоком, — перечислила Илария и поморщилась. — Дозировка на птицу такого веса — примерно, - она задумалась. - Я никогда не считала.
Я достал блокнот.
— Значит, посчитаем сейчас. Какой у неё вес?
— По прошлому месяцу четыре с четвертью, — отозвалась она.
— Четыре с четвертью килограмма?
— Четыре с четвертью чего, простите? — не поняла Илария.
— Неважно, оговорился. Четыре с четвертью чего у вас?
— Фунта, разумеется, — отчеканила она, глядя на меня очень внимательно.
Я вздохнул. Значит, ещё и в фунтах.
— Хорошо, зайдём иначе. Сколько кашицы вы дали бы кошке того же веса?
— Кошке я бы дала на самом кончике ножа, — отозвалась Илария, показав кончик мизинца.
— А птице того же веса сколько?
— А птице я бы дала вдвое меньше, — выговорила Илария медленно, откладывая склянку. - У них сердце частит, дыхание частит, и они уходят от такого совсем.
— Правильно. Ещё меньше, — я подумал. — Илария, у нас есть выбор: усыпить её глубоко и рискнуть, что не проснётся, или дать ровно столько, чтобы она не билась, и держать.
— Держать — это как?
— Держать будет Гуш.
Я кивнул в его сторону.
Гуш, стоявший в трёх шагах, кивнул.
— Она у нас умрёт от страха, — предупредила Илария, не поднимая головы от инструментов.
Я засучил рукава.
— Не умрёт, я её подержу.
— Вы только что сказали, что держит Гуш, — напомнила она.
— Я подержу её другим способом.
Я посмотрел на холстину.
Илария перевела взгляд на мой нос — вчерашнее она явно не забыла — и промолчала.
* * *
Пима я поставил на свет.
У него в руках было зеркало — старое, мутное, из малой гостиной, — и его задача была ловить солнце и класть на крыло. Простая задача, если не считать того, что солнце ходит.
— Пим, подойди-ка сюда.
— Чего мне сделать? — отозвался он, подбегая.
— Ты сейчас будешь стоять тут два часа и держать. Рука затечёт через двадцать минут. Меняешь руку, не опуская. Если тебе станет нехорошо — говоришь вслух, отходишь, садишься. Не геройствуешь. Понял?
— Всё понял, не подведу, — выпалил он и перехватил зеркало обеими руками.
— Повтори.
— Меняю руку. Если нехорошо — говорю и сажусь.
— Молодец.
Он покраснел до ушей.
Мавра принесла кипяток в двух чугунах и осталась стоять поодаль, сложив руки. Я хотел было отправить её в дом, но не стал. Пусть стоит. У неё за спиной семьдесят лет этого дома, ей на это смотреть нужнее, чем мне.
Кисейницу принесла Илария, завёрнутую в холстину. Птица не билась. Она вообще почти не сопротивлялась, и вот это было хуже всего: животное, которое перестало сопротивляться, обычно перестало и надеяться.
Я положил ладони поверх холстины.
И "открылся".
* * *
Это трудно объяснить.
С пеплогривом меня просто накрыло, я ничего не делал. Тут я сделал сам — потянулся навстречу, как тянутся в тёмной комнате рукой, и нашёл.
Игла под ногтем. Ровная, привычная, девятнадцатилетняя.
И следом, глубже — паника. Не острая. Тусклая, размазанная, тоже привычная: держат, значит, сейчас опять будет то, что всегда бывает, и надо перетерпеть, и потом станет как было.
Первое, что я попытался сделать, это внушить птице спокойствие.
Это, если честно, звучит по-идиотски, и в первый момент ничего не вышло. Потому что нельзя сказать животному «спокойно», если сам стоишь над столом с ножом и у тебя трясутся руки. Она чувствовала меня ровно так же, как я её. Мы были соединены в обе стороны, и я об этом не подумал.
Так что сначала пришлось успокоиться самому.
Я стоял с ладонями на холстине и минуты две дышал. Считал вдохи. Вспоминал, как в питомнике перед сложной операцией мыл руки ровно шестьдесят секунд — не потому, что надо шестьдесят, а потому, что за эти шестьдесят секунд меня всегда отпускало.
Паника пошла на убыль.
Не ушла. Стала тише, как отодвинутая.
Я положил ладони на холстину.
— Начинаем, все по местам. Гуш, корпус и лапы, не крыло. Держать ровно, не сжимать, если она рванёт — не догонять хваткой, ждать, пока я скажу. Илария, вы режете.
— Резать буду я?! — переспросила она, отступив на полшага.
— Вы. У меня руки заняты и у меня нет вашего опыта работы с этим телом. Я говорю, вы делаете.
— Тобиас, я не…
— Илария, послушайте меня. Вы восемь лет ставили этой птице зонд в горло. Вы знаете её анатомию лучше меня. Я знаю, где болит. Вместе мы её вытащим, порознь — нет.
Она взяла нож.
Руки у неё не тряслись. Совсем. Я потом узнал почему, но об этом позже.
* * *
Резали час двадцать.
Я не буду описывать это подробно, потому что подробно — это в племенную книгу. Скажу главное.
Нарост оказался не суставом.
Илария вскрыла кожу над бугром, развела, и я успел подумать «сросшийся мозоль», а потом она выговорила очень ровным голосом:
— Тут капсула.
— Что вы там нашли?
— Капсула. Соединительная. Плотная, — пауза. — Внутри что-то есть.
Птица под моими руками дёрнулась, и я едва удержал в ней «спокойно», которое чуть не выскользнуло, как мокрая рыба.
— Гуш, держи. Пим, свет левее. Ещё. Стой так.
— Тобиас, я такое уже видела, — выговорила Илария, не убирая ножа. — Один раз, у собаки.
— И что там было?
— Дробина.
Мы посмотрели друг на друга через стол.
